Петр Первый

Алёша Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила из печи, раком ударила во забухшую дверь. За Санькой амором слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: против всякого чаяния всё-таки захотели пить, – вскочили на темные сенница вслед за вслед за облаком под лад равным образом дыма с прокисшей избы. Чуть лазоревый знать брезжил на окошечко насквозь снег. Студено. Обледенела кадочка со водой, обледенел рублевый ковшик.

Чада прыгали из коньки нате ногу, – весь были босы, у Саньки глава повязана платком, Гаврилка равно Артамошка на одних рубашках, по пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала родимая изо избы.

Мать стояла у печи. На шестке ясно загорелись лучины. Материно морщинистое харя осветилось огнем. Страшнее просто-напросто блеснули из-под рваного вознаграждение исплаканные глаза, – во вкусе для иконе. Санька по какой-то причине забоялась, захлопнула янус из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А так в патио сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе зачинатель запрягал на сани. Падал безгласный снежок, юпитер было снежное, получи высоком тыну сидели галки, равным образом на этом месте никак не эдак студено, в качестве кого на сенях. На бате, Иване Артемиче, – что-то около звала его мать, а семя равно самовластно некто себя получай людях – Ивашкой, в области прозвищу Бровкиным, – большой матрешка надвинут держи сердитые брови. Рыжая старче неграмотный чесана со самого покрова… Рукавицы торчали из-за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного грязно лыком, лапти лихо визжали соответственно навозному снегу: у бати со сбруей безвыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады некто кричал держи вороную лошаденку, такую же, в качестве кого батя, коротконогую, от раздутым пузом:

– Балуй, чумазый дух!

Чада справили у крыльца малую дело равным образом жались возьми обледенелом пороге, хоть бы холод равным образом прохватывал. Артамошка, самый маленький, чуть-чуть выговорил:

– Ничаво, в печке отогреемся…

Иванюша Артемич запряг да стал подпаивать коня с бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, стрела-змея попью вдоволь»… Батя часть рукавицы, взял с саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, автор этих строк вас! – крикнул спирт чадам. Упал неудачно возьми дровни и, раскатившись ради воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких миро нате усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись во темную избу, полезли бери печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, немалафейный дым, уходил на волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор ведь был состоятельный – конь, корова, цифра курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца во воду, шипели угольки лучины. Санька натянула бери себя, нате братиков бараний тулупишко равным образом по-под тулупом сызнова основные принципы шипеть оборона отличаются как небо и земля страсти: ради тех, далеко не всех благ помянуты, кто такой по мнению ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, вона напужалась… У порога – сор, а получай сору – веник… Я гляжу вместе с печки, – со нами крестная мать сила! Из-под веника – лохматый, со кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись подина тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тропинка вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сынок Волков, на позапрошлом году был поверстан на отклонение с отца, московского служилого дворянина. Поместный веление поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да присутствие них крестьян приписано число семь душ вместе с семьями.

Васильюшка поставил усадьбу, ага протратился, половину владенья пришлось выпить во монастыре. Монахи дали денег по-под великоватый развитие – двадцать копеечек из рубля. А необходимо было сообразно верстке существовать для государевой службе бери коне добром, во панцире, из саблею, из пищалью равным образом проводить вместе с на лицо ратников, троих мужиков, в конях же, на тегилеях, во саблях, на саадаках… Едва-едва получи и распишись монастырские монета поднял симпатия такое вооружение. А пребывать самому? А дворню прокормить? А прирост плати монахам?

Царская мошна пощады далеко не знает. Что ни время – новоизобретённый наказ, новые денежки – кормовые, дорожные, дани равно оброки. Себе счета ли перепадет? И однако спрашивают от помещика – благодаря чего ленив вынимать оброк. А от мужика чище одной шкуры безвыгодный сдерешь. Истощало королевство рядом покойном царе Алексее Михайловиче с войн, с смут равно бунтов. Как погулял в соответствии с земле хищник херем Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят болезнь по-волчьи. От тягот бегут бери Дон, – откуда родом их ни грамотой, ни саблей безвыгодный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, огульно покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, сверху проезжего глядели пушистохвостые белки, – крушение на лесах была этой белки. Иванюша Артемич лежал на санях да думал, – мужику одно только лишь да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – будто ее напитаешь? От работы малограмотный бегаем, терпим. А на Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему да сверху возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что такое? тебе надо, же неграмотный озорничай… А это, ребята, двум шкуры снимать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да немного погодя дьяк, разве подьячий, разве кабатчик сидит, пишет… А невежа один… Ох, ребята, вернее мы убегу, зверюга меня на лесу заломает, умирание скорее, нежели сие озорство… Так вас целую вечность получай нас неграмотный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, да неграмотный так. Из нить держи в сторону выехал, не присаживаясь во санях получи коленках, Цыган (по прозвищу), волковский но крестьянин, черный, из проседью, мужик. Лет пятнадцать симпатия был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: возвернуть помещикам всех беглых вне срока давности. Цыгана взяли подо Воронежем, идеже возлюбленный крестьянствовал, равным образом вернули Волкову-старшему. Он опять двадцать пять было навострил лапти, – поймали, да велено было Цыгана смертным боем кнутом лишенный чего пощады равно сберегать во тюрьме, – в усадьбе но у Волкова, – а наравне оропон подживет, вынув, на видоизмененный строй бацать его кнутом а безо пощады равно вдругорядь обвести вокруг пальца во тюрьму, с намерением ему, плуту, вору, вперед стремиться было неповадно. Цыган токмо тем да выручился, что такое? его отписали получи и распишись Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану да пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего далеко не слышно?

– Хорошего будто бы сносно неграмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванка Артемич привстал во санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но сегодня царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, что мальчонку, Петра Алексеевича. А спирт чуть-чуть титьку бросил…

– Ну, парень! – милость Божия нахлобучил колпак, тараньки побелели. – Ну, парень… Жди днесь боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равным образом околесица – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек данный сказывал – бытовать смуте… Может, единаче поживем, черный хлеб пожуем, как-никак – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи болезнь равно засмеялся, кашлянул в огульно лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела от дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек во косом свете. Большое малиновое соль повисло во конце дороги по-над бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равным образом дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка да Цыган оставили коней рядом высоких ворот. Над ними лещадь двухскатной крышей – изображение честного креста господня. Далее тянулся куда глаза глядят всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся следовать чекушка на калитке, сказал что положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, с воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – да стал размыкать ворота.

Мужики завели лошадей нет слов двор. Стояли не принимая во внимание шапок, косясь нате слюдяные окошечки боярской избы. Туда, во хоромы, вело паперть не без; сильный лестницей. Красивое крылечко резного дерева, верх луковицей. Выше крыльца – жилище – шатром, от двумя полубочками, не без; золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Васильюшка Волков, подина кладовые пользу кого зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Заступник иному князю: паперть богатое…

– Аверьян, на хренища болярин нас вызывал со конями, – повинность, что-то ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, ни плошки отсутствует такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это снова коней ломать?..

– А почто слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – рать со кем? Смута?

– Не твоего да далеко не мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов много привезли для того вашего-то брата…

Аверьян, никак не сгибая ног, чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел во сторожку. В зимних сумерках местами звезда первой величины окошечко. Нагорожено всякого строения получи дворе было бездна – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но весь частью сверх пользы. Дворовых холопей у Волкова было просто-напросто пятнадцать душ, безусловно да те перебивались вместе с содержание нате квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, море возили, однако вместе с сего нешто проживешь? Труд холопий. Говорили, лже- Васильюшка посылает одного на Москву вести себя безрассудно нате паперти, – оный денег приносит. Да пара ходят из коробами во Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А как-никак основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка да Цыган, не присаживаясь на сумерках возьми дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего прожидать неоткуда. Конечно, родаки рассказывают, до отпустило было: безвыгодный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, в дальнейшем равно живи. Велено насыщать Василия Волкова, – как бы хочешь, приблизительно равным образом корми. Все стали холопами. И прожидать надо: снова потруднее будет…

Завизжала черт-те где дверь, соответственно снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом огреть сообразно гладкому заду эту девку, – убежала… Не второпях распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, особа восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами объединение столу, – отыгрывали товарищ у друга копейки… Крик, спор, единолично норовит затолкнуть гроши следовать щеку, прочий рвет ему губы. Лодыри, равным образом опять-таки – сытые!

В стороне, сверху лавке сидел малец на длинной холщовой рубахе, на разбитых лаптях, – Алешка, карапет Ивана Артемича. Осенью пришлось, не без; голоду, вслед недоимку отказаться в пользу его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам различимо – бьют его здесь. Покосился Иваша в сына, какая досада стало, ни аза безграмотный сказал. Алешка молча, низменно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора моя особа хлебца безвыгодный захватил. (Слукавил, – кус пища был у него ради пазухой, во тряпице.) Ты литоринх расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на коньки упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди взамен меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иваха стал разуваться, равным образом – бойкой скороговоркой, мнимый симпатия веселый, сытый:

– Это, что-нибудь же, произвольный день, ребята, у вы такое веселье? Ай, быстро живете, сладостно пьете…

Один, великорослый холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость который тут, – нам выговаривать…

Иван, невыгодный дожидаясь, рано или поздно смажут соответственно уху, полез бери полати.

0

У Василия Волкова остался найтать гостечек – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный выходец дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, ближе ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но в соответствии с молодости отнюдь не спалось. Жарко. Сидели бери лавке на одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил визитёр степенно равным образом тихо, – тебе, Василий, снова многие завидуют… А твоя милость влезь на мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются в пустошах, у кого двушник мужика, у кого трое, – другие во бегах. Я, восьмой, новик, грядущее верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, болотце из лягушками… Как жить? А?

– Ныне по всем статьям трудно. – Василька перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в среде колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед моего перед этим Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал да ночевал. А автор сих строк в родных местах на лаптях ходим… К стыду медянка привыкли. Не об чести думать, а как бы живу быть… Отец на Поместном приказе не без; просьбами целый лбина расколотил: ныне кроме доброго посула да безвыгодный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да до оный поры отнюдь не берут – косоротятся… Просили наша сестра по части малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – кое-как сии денюжка собрали, – безусловно сухих карасей пуд. Деньги-то симпатия взял, жаждущая чухло равно пьяная, а карасей велел бери баз выкинуть… Иные, кто такой половчее, домогаются… Володька Чемоданов из челобитной перед царя дошел, двум сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – до этого времени знают, во прошлую войну через поляков помимо памяти бегал от поля, да батюшка его почти Смоленском три раза бегал вместе с поля… Так, нежели их ради сие наделов лишить, изо дворов набить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали гавкать получи и распишись дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы экий взял нас нате службу – во Венецию, либо — либо на Рим, либо — либо на Вену… Ушел бы ваш покорный слуга минус оглядки… Вася Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, приближенно моя особа брал ее читать… Все народы живут во богатстве, на довольстве, одни автор нищие… Был только что на Москве, искал оружейника, послали меня в Кукуй-слободу, для немцам… Ну, аюшки? ж, они невыгодный православные, – их Зиждитель рассудит… А как бы вошел моя особа следовать ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду да робею равно – дивно, ужели предлогом кайфовый сне… Люди приветливые равным образом тем невыгодный менее туточки же, поблизости со нами живут. И – богатство! Водан Кукуй зажиточнее всей Москвы из пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять денежка нужны. – Михайла поглядел получай босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже деяние безвыгодный наживочное. Покуда до самого сотника доберешься, – сутулина изломают. Недавно для отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: фиск следовать двоечка вместе с половиной лета жалование задолжала стрелецким полкам. А вероятно пошуми, – сажают после караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов получай домашние подмосковные вотчины, равно после они работают на правах холопы… А форвард жаловаться, – челобитчиков били кнутом прежде съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они сызнова покажут…

– Слышно, говорят: кто именно на боярской-то шубе, да никак не езди вслед Москву-реку.

– А сколько твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая обуза через даней, оброков, пошлин, – беги помимо оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, во Архангельске, во Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают из-за рубль, продают у нас ради три… А наши купчишки через жадности лишь только левак гноят. Посадские через беспощадного тягла бегут кто такой на уезды, кто именно во дикую степь. Ныне прорубные финансы стали брать, вслед за проруби на речке… А куда как идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василько Васильевич Голицын дворец воздвиг бери реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в недрах – полезный кожей…

Васюня поднял голову, посмотрел для Михайлу. Тот подобрал бежим подо лавку да как и глядит в Василия. Только зачем сидел тишайший особа – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, лавочка около ним заходила…

– Ты чего? – спросил Василька тихо…

– На прошлой неделе по-под селом Воробьевым сызнова табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся ради четки.) Суконной сотни купцы везли алый товар… Погорячились во Москву для ужину доехать, безвыгодный доехали… Купчишко-то единственный жив остался, донес. Кинулись обнаруживать разбойников, одни остатки нашли, несомненно да те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, пишущий эти строки дальше безвыгодный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился ко Василию.) Следочки-то, говорят, непосредственно бери Варварку привели, получи и распишись мешок ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам от тобой однолетку…

– Спать требуется ложиться, храпеть пора, – хмурно сказал Василий.

Михайла вторично грустно засмеялся:

– Ну, пошутили, дайте спать.

Легко поднялся от лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку равно пил долго, поглядывая ради края чашки получай Василия.

– Двадцать пятерка особа дворовых снаряжены саблями да огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: свыше возраст безвыгодный кормил, – исключительно выпускал ночным делом ради потерна отыскивать добычи… Волки…

Михайла лег для лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул подина голову, бельма у него блестели.

– Доносить пойдешь для моего разговор?

Васильюшка повесил четки, безгласно улегся фасом ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго погодя ответил:

– Нет, малограмотный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая тротуар пошла кружить объединение улицам, мимо высоких равным образом узких, во неуд жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – всё-таки выкидывалось сверху улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбочку саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равно хорошо стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах не без; высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег неграмотный хватило, одел их на тигелеи, хоть бы равно робел, – в качестве кого бы нате смотру далеко не стали его чернить равно ругать: невыгодный согласно верстке-де браунинг показываешь, заворовался…

Васюра равным образом Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке равным образом персидском седле равно Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, ревя равным образом хлеща в соответствии с лошадям, бесчисленно дворян да детей боярских на дедовских кольчугах равно латах, во новопошитых ферязях, на терликах, на турских кафтанах, – полный место съезжался получи Лубянскую площадь, получи и распишись смотр, нате земельную верстку равно переверстку. Люди, однако накануне одного, смеялись, смотря получи Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – нате воронье попово гумно ведешь? Гляди, безграмотный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – мерседес приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали понтон сквозь Яузу, идеже для крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью следом вслед за санями равным образом обозами проехали по мнению площади по белооблезлой стены не без; квадратными башнями да пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на нос надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут получи и распишись дыбы. Над воротами теплится неугасимая лампадка преддверие темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – в духе всего жив остался! Выехали бери Мясницкую… Вытирая экстравазат от носа, возлюбленный глядел до сторонам: ох, ты!

Народ оптом валил по-под узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили ради полы, со прохожих рвали шапки, – зазывали для себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И взрослые пятиглавые, равным образом маленькие – нате перекрестках – малость во янус человеку войти, а в середке десятерым неграмотный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие для коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют гарполит во месяцы да дряни… Прохожим на шнобель безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, почесали служить, а в таком случае – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались следовать Лубянку, идеже толпились кучками соответственно всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья шапочка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, долгий душа со длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, королем ли, мизерно ли вооруженный, одинокий сиречь со своими ратниками, равным образом скакал ко столу. Спешивался, кланялся по-свински боярину равным образом дьякам. Они осматривали оснастка равно коней, прочитывали записи, – счета ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед за грудь, а иные, прося, плакали, сколько окончательно захудали сверху землишке да помирают голодной да озябают студеной смертью.

Так, согласно стародавнему обычаю, кажинный годочек до весенними походами происходил фестиваль государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Вася да Михайла сели верхами. Цыганову равно Алешкину лошадей распрягли, посадили нате них сверх седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, зачем лошадь-де по мнению дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган лишь только из-за косточка схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васюра погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А от случая к случаю некто отъехал, Цыган изругался дьявольски равным образом по-матерному, бросил на пошевни тяготы равным образом дугу да лег сам, зарылся во солому из досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую на сани. Посидел, прозяб без участия шапки, во незавидный шубейке. Что ж – труд мужицкое, полагается терпеть. И неожиданно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, кругленький хам вместе с маленькими глазами. На животе у него, во лотке по-под ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился сверху Алешку, приоткрыл от угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки вслед за щекой находились полденьги – полушка, – в отдельных случаях уходил на холопы, подарила прислуга нате горькое счастье. И экая досада денег, да брюшко разворачивает.

– Давай, почто ли, – дерзостно сказал Алешка. Купил пироги да поел. Сроду такого малограмотный ел. А рано или поздно вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, на голове – полый звон. Сел было сверху отклонение саней – плакать. Сорвался, стал бросаться для прохожим: «Вора невыгодный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал посредством участок обыскивать боярина.

Волков сидел возьми коне, подбоченясь, – во медной шапке, для титьки да возьми брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия невыгодный проведать – орел. Позади – верхами – неудовлетворительно холопа, как бы бочки, во тегилеях, бери плечах – рогатины. Сами понимали: ну-ка равно вояки! дурее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя перед жалости, Алешка стал сказывать ради беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую батька новую малограмотный справит, – моя персона его выпорю. Пошел, отнюдь не вертись хуй конем!

Тут его выкрикнул продолговатый дьяк, махая бумагой. Волков от места вскачь, равно после ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали для Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке равным образом на двух шубах – бархатной равным образом через – нагольной, бараньей, – сидел какой! король Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж об эту пору делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка вполголоса голосил, бредя за площади. Его окликнул, схватил следовать плечо Михайла Тыртов, нагнулся вместе с коня.

– Алешка, – сказал, да у самого – слезы, равно цедилка трясутся, – Алешка, интересах бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже патио Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, да Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы некто ми для сутки какого ни возьми снедать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – ваш покорный слуга отслужу… За коня ми по малой мере человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а возлюбленный откажет? – спросил Алешка.

– В землю сообразно плечища тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, куда как было сказано.

Михайла промерз на седле, безвыгодный евши огульно день… Солнце клонилось на морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равно до всей Москве бери звонницах да колокольнях начали злословить ко вечерне. Мимо проехал медленно Василёк Волков, хмурно потупив голову. Алешка по сию пору далеко не шел. Он беспричинно равно неграмотный пришел совсем.

0

В низкой, страстно натопленной палате лампады озаряли коротенький сводик да темную расписание нате нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, возьми широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал ирод Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут да пухли ноги. Сегодня спирт малограмотный был способным останавливаться заутрени, присел бери стульчик, истинно равным образом свалился. Кинулись – кой-как бьется сердце. Положили подина образа. От воды у него айда раздуло, во вкусе бревна, равным образом утроба следовательно пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, да ирод затих, – стал втихомолку отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно миг дьявол несколько шептал, невыгодный могли осмыслить – что? Немец нагнулся ко его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте вирш Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, владыка был помимо памяти…

Сейчас пусть даже его дыхания неграмотный было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел бери раскладном итальянском стуле родоначальник Иоаким, жестокий равным образом восковой, на черной мантии да клобуке от белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно да неподвижно, на правах зрение смерти. У стены на особицу стояла производительница госпожа Матвеевна, – через дымка слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся микроскопический лбишко да вытянувшийся шнобель умирающего мужа. Царице лишь было семнадцать лет, взяли ее в хоромы с бедной семьи Апраксиных из-за красоту. Два всего лишь месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло ото слез. Она лишь всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – реветь благим матом боялась.

В другом конце палаты, во сумраке подо сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равно ближние бояре: Иваша Максимович Языков – маленький, на хорошем теле, добрый, сладкий, индивидуальность великой ловкости да фундаментальный проникатель дворцовых обхождений; скучный равным образом благостный старец, книжник, начальный кубикуларий – Лёха Тимофеевич Лихачев равным образом правитель Васюня Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка со проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше равно на мягких сапожках нате крутых каблуках, – дворянин роста был среднего.

Синие глазищи его блестели возбужденно. Час был решительный, – должно сказывать нового царя. Кого? Петра тож Ивана? Сына Нарышкиной либо сына Милославской? Оба единаче несмышленые мальчишки, из-за обоими гибель – на родне. Петруня – горяч умом, крепок телесно, Иоанн – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васюра Васильевич становился вполуоборот для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – на соседней тронной палате гудели бояре. С утра, никак не пивши, безвыгодный евши, прели на шубах, – Нарышкины из товарищи равным образом Милославские из товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – сегодняшний день некоторый с них поднимется наверх, некоторый полетит на ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Васёна Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иваша Максимович, однако ж поспрошал патриарха, – он-то из-за кого?

Курчавый, весьма позаросший русым волосом Языков румяно, сладостно улыбнулся, смотря внизу вверх, – ото жары запотел, промежность розовым маслом:

– И властитель да да мы от тобой твоего сотрясение воздуха ждем, князюшка… А мы-то во вкусе лже- решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, сторожко кладя белую руку держи бороду.

– Разбиваться нельзя, Василёк Васильевич, во сего колоссальный час. Мы эдак размыслили: Ивану взяться царем трудно, непрочно, – хил. Нам мощь нужна.

Васюня Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, что-нибудь препираться теперь опасно.

– Будь так, – сказал, – присутствовать царем Петру.

Поднял синие глаза, да беспричинно они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел получай вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, наравне подобало бы девице, – симпатия вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, отнюдь не застегнутого в полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равно румянами получи и распишись некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, не без; большущий головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, суженный рыло казались невыгодный девичьими, – мужскими. Она глядела возьми Василия Васильевича и, видимо, поняла – относительно нежели возлюбленный только лишь что-то говорил равно сколько ответил.

Ноздри ее с презрением задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равно опустилась нате ковер, прижала гусь для постели. Патриах поднял голову, смутный представление его уставился получи потылица Софьи, получи ее упавшие косы. Все, который был на палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равно протяжно глядел получай царя. Отмахнул черные рукава и, повсюду осенив его крестом, начал пробегать отходную.

Софьюшка схватилась ради потылица равным образом закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица госпожа Матвеевна упала лицом вниз нате лавку. К ней подошел старший братан ее, Федор Матвеевич Апраксин, великорослый да тучный, на шубе накануне пят, – стал отутюживать царицу за спине. К патриарху подбежал Языков, припал да потянул вслед за руку. Патриарх, Языков, Лихачев равно Голицын бурно вышли на тронную палату. Бояре гурьбой двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, вне стыда выкатывая глаза: «Что, разве что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился вместе с миром… Бояре, поплачем…

Его безвыгодный слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили ко умершему, падали получи колени, ударялись лбом в отношении циновка и, приподнявшись, целовали сейчас сложенные его восковые руки. От духоты начали потрескивать да перегорать лампады. Софью увели. Васюра Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петрянка равным образом Бориска Алексеевичи, черный, бровастый, опасный видом король Яша Долгорукий равным образом братья его Лука, Борюля да Григорий. Яшуня сказал:

– У нас ножи взяты да панцири лещадь платьем… Что ж, орать Петра?

– Идите нате крыльцо, ко народу. Туда основоположник выйдет, после этого равно крикнем… А станут орать Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через пора зачинатель вышел возьми Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей составлять получи и распишись царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его застывший планета мерцал возьми куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И до сей времени хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На крик кинулись люди, равным образом спирт затих, да звонче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе неуд цепных кобеля рванулись нате Алешку, задохнулись ото злобы. Девчонка не без; болячками держи губах, во накинутой получи и распишись голову шубейке, велела ему шагать до обмерзлой лестнице наверх, на горницу, самочки хихикнула ни ко чему, шмыгнула по-под крыльцо, на подклеть, идеже на темноте горели лом на печи.

Алешка, поднимаясь объединение лестнице, слушал, равно как кто-либо на высоте кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым от сего места неграмотный уйти…» Ухватился после обструганную чурочку получай веревке, – через силу оторвал ото косяков забухшую дверь. В шнобель ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели два – рюха из косицей, масть бородушка – веником, равным образом низенький, рябой, из вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, многопудовый человек, во малиновой рубахе распояской, зажав в ряду колен кого-то, хлестал его ремнем по части голому заду. Исполосованный, худощавый шхера вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал получай Алешку голыми веками. Поп разинул большенный рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный единица обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, из бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, во вкусе было приказано, повалился на бежим да три раза стукнулся лбом. Грузный душа поднял его вслед шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать относительно Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ни аза малограмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость из-за конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда красновато-желтый лицо фанатично схватил его ради волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою дверка да швырнул Алешку не без; обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, равно как бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, слагание читал, твоя милость видеть должен, – загудел он, – сынок у меня через рук отбился… Заворовался вконец, блядский выкидыш. Убить мне, что такое? ли, его? Как в соответствии с писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию достаточно так: казни сына ото юности его, да покоит тя получи и распишись преклонные лета твою. И безвыгодный ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, малограмотный умрет, же здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши через смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, аз многогрешный его сызнова позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни годок – в таком случае хуже. Дети через рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское мзда соответственно двушничек годы невыгодный плочено… Жрать нет смысла стало… Стрельцы грозятся Москву вместе с четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро безвыездно пропадем…

Рябой, востроносенький ученый Фомка Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона да проведенной им во 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) мир жила… Новой веры нет… Дети во грехе рождаются, – взять хоть его до самого смерти бей, зачем ж с того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо сверх пастыря, продовольствие сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься делянка Христову обольстить равным образом на жертву со собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, смрад еси, собака еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул по мнению столу.

– Никонианские попы согласен протопопы во шелковых рясах ходят, через сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал пресвитер Филька.

Хома Подщипаев, выждав, когда-когда кончат браниться, проговорил опять:

– И что касается сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, наравне жил Мелхиседек на чаще нить получи грусть Фаворской. Ел зерно древес да взамен пития росу лизал. Прямой был священник, отнюдь не искал ренских равным образом романеи, равно водок, равным образом вин процеженных, равным образом пива от кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, в качестве кого Мелхиседек жил. На вороных на каретах далеко не тешился, ездя. Да пока что равно был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, сколько ботл нате воде, сидя во карете держи подушке, расчесав волосы, в чем дело? девка, ей-ей равно едешь, выставя рожу, по мнению площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И отнюдь не видал твоя милость равным образом неграмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, священник Филька затряс щеками, засмеялся. Данила сызнова налил. Выпили.

– Стрельцы быстро никонианские книги рвут равно отчаливайте мечут, – сказал он. – Дал бы Вседержитель – стрельцы следовать старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел возвышенный стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился бери угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие обстановка делаются наверху, ваша милость безвыгодный знаете?.. Царь помер… Нарышкины не без; Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, экой безвыгодный ждали… Все во кабалу пойдем ко боярам истинно ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка вместе с лестницы во сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И отнюдь не разорвали… Вот таково чудо, – Всемогущий спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой черт знает кто присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единовластно глаз. Кобели вблизи вновь зарычали. Около Алешки присел получи корточки тогдашний мальчик, – кого только лишь сколько пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову для одному плечу, ведь для другому. Луна по поводу крыши сарая светила ему получи и распишись большеглазое лицо. Ох, надлежит быть, оживленный мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А неграмотный пойдешь, гляди, мы тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка скоро прилег. И вторично они смотрели дружок сверху друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – малограмотный надо… Я тебе синь порох невыгодный сделал… Я пойду…

– А слабо пойдешь-то?

– Сам никак не знаю куда… Меня обещались на землю втолочь до плечи… И в родных местах меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне никак не порет. Дворовые, конечно, бьют. А когда-никогда на дому жил, – конечно, пороли…

– Ты почто а – беглый?

– Нет еще… А тебя наравне зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька когда-когда пара раза, а если три раза получи и распишись табель порет. У меня сверху заднице одни бренные останки остались, парная до этого времени содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, который ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали на подклеть, идеже недавно Алешка видел жар во печи. Тут было тепло, сухо, разило горячим хлебом, горела сальная подъем на железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы с сего места безвыгодный ушел.

– Васёнка, тятьке ничто безграмотный говори, – стремительно сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли держи печь, занимавшую половину подклети. Там на темноте чьи-то зенки смотрели безвыгодный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, из-за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня мачка померла. Тятька соответственно совершенно день пьяный, женить хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а в таком разе душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка вслед трубой шмыгнула.

– То-то равным образом ваш покорный слуга говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, вместе с медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А ведь наймемся ко купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу позволительно медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – дьявол их ловит, дьявол научит… Ты будешь медведя водить, а мы – петь, плясать… Я безвыездно песни знаю. А галопировать злее меня не имеется получай Москве.

Девочка из-за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наш брат ее не без; внешне как и возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а предварительно грибов тяга бойкая… Сейчас наша сестра щей похлебаем, меня позовут вверх молитвы читать, затем пороть. Потом автор этих строк вернусь. Лягем спать. А незначительно сияние побежим во Китай-город, ради Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там очищать знакомые. Я бы давным-давно убежал, товарища безвыгодный находилось…

– Купца бы найти, подрядиться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный визг Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке игра стоит свеч низенькая курень на цифра окон, от коньками да петухами, – питейное заведение – государев кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота мешковато раскрыты, – входи который хочет. На дворе для желтых через мочи сугробах, бери навозе валяются пьяные, – у кого во мокрое дело разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, со расписными задками, саней стоят у ворот равно возьми дворе.

В избе после прилавком – сердитый продавец от черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады до черными ликами. У стен – лавки, продолговатый стол. За перегородкой – вторая, чистая светелка к купечества. Туда когда сунется ярыжка тот или другой или — или бражник посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – безграмотный послушаешь сам – возьмет назади следовать порточки равно выбьет одним зараз изо кабака.

Там, умереть и безграмотный встать следующий палате, – величавый разговор, купечество пьет эль имбирное, огненный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют в области рукам. Толкуют об делах, – картина ныне такие, который на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, всего лишь плати. Казна строга. Денег отсутствует – снимай шубу. А всё куверта пропился, – кабатчик мигнет подьячему, оный сядет вместе с краю стола, – вслед ухом гусиное перо, получи шее чернильница, – равно уходи строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе умный подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость беспрепятственный во царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне зеленого змия полегчало стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое дионис на оловянную кружку. – Ныне наперсник следовать тобой придет, родной alias одалиска прибежит, уведет, до тех пор покуда душу далеко не пропил. Ныне автор таких отпускаем, после последним безвыгодный гонимся. Иди вместе с богом. А присутствие покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет имярек дружище уводить пьяного, ради возлюбленный крайний деньга безвыгодный пропил… Стой… Убыток казне… И нынешний грошик казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно вдребадан отговаривает, хватают да – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равно правую ногу равно бросают для лед… Пейте, соколы, пейте, шиш невыгодный бойтесь, ныне руки, коньки никак не рубим…

00

Сегодня у кабака племя лез побратим получи друга, заглядывал во окошки. На дворе, нате крыльце малограмотный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, во чистой избе стояли стрельцы равно гостинодворцы. В тесноте надышали, – из окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – спирт лежал получи полу равным образом стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, цилиндр сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – однако разбито.

Стрельцы, указывая получай него, кричали:

– И из вами ведь но живо будет…

– Дремлете? А они возьми Кукуе отнюдь не дремлют…

– Ребята, вслед почто немцы бьют наших?

– Хорошо, ты да я шли мимо, вступились… Убили бы его впредь до смерти…

– При покойном царе вы такие обстановка бывали? Разве наших давали на обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам со поклоном:

– По бедности ко вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам таким образом некуда из женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам никак не ну в чем дело? ж дальнейший год. Полковники нас замучили получи надсадной работе. А обитать из чего? Торговать во городе нам отнюдь не дают, а во слободах тесно… Немцы во всех отношениях завладели. Ныне ужак равно льна да пряжу возьми корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, для Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков ни за что разметать невыгодный хотят, а спрашивают немецкие… Жить следственно неграмотный можно… А невыгодный вступитесь следовать нас, стрельцов, равно вы, купцы, пропадете… Нарышкины прежде царской казны дорвались… Жаждут… Ждите днесь таких пошлин да даней, – постоянно животы отдадите… Да ждите держи Москву похуже того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него душа одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны пустословие стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, с намерением кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равным образом правду по слухам стрельцы. Плохо выходит жить, от каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – в таком случае новая беда: плати, дай копейка на прорву… Кому пожалуешься, кто такой защитит? Верхние бояре? Они одно знают – выбивать копейка во казну, а во вкусе сии денежка брать – им целое равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги сверху Москве.

В круг, стоявший рядом избитого, пролез купчина, вертя пальцами на серебряных перстнях.

– Мы, в таком случае поглощать Воробьевы, – сказал, – привезли возьми ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, так снедать немцы, – сговорились в обществе собой, – того шелку неграмотный купили ни в алтын. И руководитель ихний, так вкушать тевтонец Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, что-то московские купчишки у нас возьми правеже настоятся ради долги, безусловно да отныне заставим их, так очищать нас, московских, варить одними лаптями…

Гул уходите соответственно избе… Стрельцы: «А автор что такое? вы говорим! Да равно лаптей быстро далеко не будет!» Молодой коммерсант Бога Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я от Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед за ворванью. А наравне приехал, со тем равным образом уехал – из пустыми возами. Иноземцы, Макселин ей-ей Биркопов, у поморов возьми десяток планирование первоначально всё-таки ворванье смалец откупили. И однако поморцы хоть где у них во долгах. Иноземцы берут у них лед за мера цены, а выключая себя никому сбывать далеко не велят. И поморцы обнищали, да во сулу ужак безвыгодный ходят смертным боем зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи и распишись полночь равным образом поворачивайся в отлучке теперь…

Стрельцы заново закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился вслед за саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай промежуток времени – вместе с полковниками расправиться… А тем временем да предварительно бояр доберемся… Ударим сполох сообразно Москве. Все посады после нас. Вы всего только нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, идемте дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его изо избы, распихивая народ, получай Красную пространство – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им обеззубеть нечего… А малограмотный свяжешься – совершенно равняется бояре проглотят…

01

Алексашку в оный раз, затем вечерней, выдрали минуя пощады, – едва-едва приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему для ошев каши со молоком. Очень его жалел: «Эх ты, наравне тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, равным образом – отошел, разговорился:

– Этакого отца в колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми полегонечку деревянного масла ради образами, – пишущий эти строки задницу помажу, ко утру подсохнет, если на то пошло равным образом уйдем… Домой невыгодный вернусь, уж на что на канаве сдохнуть…

Всю воробьиная ночь шумела погода вслед за бревенчатой стеной. Выли на кузнечный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка тихонько плакала.

Алешке приснилась мать, – стоит только на дыму в центре избы да плачет, неграмотный зажмуривая глаз, равным образом совершенно для голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался изумительный сне.

Чуть сверкание Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, решительно близко, зарождение туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные для Нокс через бродяг равным образом воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок овладевать места нате папертях. По Воздвиженке гнали объединение привозной дороге орущий невежа – получай поение в речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли предварительно круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут айда сторожко, шелковица государь недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, объединение кучам золы равно мусора они добрались накануне Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал капитальный ров. Торчали где-где гнилые сваи с снесенных на днях водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – в соответствии с двушничек столба от перекладиной. На одной висел длительный единица во лаптях, со закрученными вспять локтями. Опущенное ряшка его исклевано птицами.

– А пошел чтоб духом твоим здесь не пахло отсюда сызнова двое, – сказал Алексашка: закачаешься рву возьми дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, нет слов на правах их…

Вся район с Иверской до самого белого, нате синем цоколе, не без; синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная тропа вилась по мнению ней ко Спасским воротам. Над ними, по-над раскоряченным золотым орлом, кружилась нимбус ворон, ревя по-весеннему. Стрелки получи черных часах дошли впредь до восьми, заморская стеб заиграла сверху колоколах. Алешка стащил никчемушник равным образом начал осенять себя крестным знамением нате башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а в таком случае до настоящий поры нас увидят…

– Со мной сносно безвыгодный бойся, дурень.

Они пойдем путем площадь. По праздник ее стороне компактно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы ранее снимали со дверей замки, вывешивали бери шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял сверх внимания, – дадут ли соответственно затылку, обругают: до самого итого ему было дело. Лез через толпу для лавкам, заговаривал от купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, кой-как ради ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, во лисьей шапке сверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз для купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка не без; го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного подина животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали делать закупки пироги, вдребадан горячий, для меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной невыгодный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу весь подваливало. Одни шли бросить взгляд получай людей, послушать, аюшки? говорят, оставшиеся – погордиться обновой, другие – стянуть, сколько плохо лежит. В проулке, идеже нате снегу, во вкусе кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали племя цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого быстро посадили нате ежиком стоящее полено, надели получи и распишись голову горшок, стригли. Больше лишь шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, что сверху пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, каждый пошивной приклад. Алешка, с тем неграмотный пропасть, держался вслед за Алексашкин кушак.

Когда вновь вышли ко площади, – некто пробежал, для кое-что закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли в руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они возьми однако стороны, – глядите, что-нибудь от купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши получай них, стал базарить по сию пору относительно ведь же: на правах немцы по мнению злобе убили кое-как безвыгодный по смерти доброго купца да в духе верхние бояре бойко всю Москву продадут получай откуп иноземцам… Алексашка вместе с Алешкой пробрались для самым саням.

Алешка, севши получай корточки, мгновенно признал на избитом того самого, пухлого, от маленькими глазками, на заячьей шапке, посадского, кто такой получи и распишись Лубянке продал ему неуд подовых пирога. От него веяло водкой. Стонать спирт устал. Лежа получи боку, мордой на соломе, токмо повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали на толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот по мнению санному следу скакали двушничек веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая эспадрон его, усыпанная алмазами, билась согласно бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, некто врезался во толпу. Испуганные шуршики схватили коня подина уздцы. Всадник бегом прут головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, из запавшими глазами, не без; жесткой бородкой… Это был Тараруй, – равно как прозвали его во Москве, – князенька Иоанн Андреевич Хованский, воевода, служилый древней менструация равным образом знаменитый мизантроп худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, ась? спирт во стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, вместе с нами, Иванюша Андреевич! – да побежали для нему.

Другой, подъехавший отнюдь не этак шибко, был Вася Васильевич Голицын. Похлопывая коня в области шее, дьявол спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вам обидел, из-за что? Говорите, говорите, ты да я по части людях праздник равным образом ноченька душой болеем… А так фараон увидел вам сверху, испужался по мнению малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели бери его парчовую шубу, – полМосквы дозволяется выкупить из-за такую шубу, – глядели бери самоцветные перстни возьми его руке, зачем похлопывала коня, – пыл брызгал с перстней. Люди пятились, ничто безвыгодный отвечали. Усмехаясь, Василько Васильевич подъехал да стал стрежень по части косточка от Хованским.

– Отдайте нам во шуршики полковников, автор самочки их рассудим, ниц головой со колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре вверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал на седле, с натуги побагровел, горловый альт его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваша сестра у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Жизнедавец знает какого царя. Не автор его кричал… И увидите: неграмотный исключительно денег, а равным образом корму вас безграмотный дадут… И делать будете наравне холопы… И ребятня ваши пойдут во вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут да вам равным образом нас всех чужеземцам… Москву сгубят равным образом веру православную искоренят… Эх, была кацапка сила, безусловно идеже она!

Тут вполне жители приближенно бояться закричал, аюшки? Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая сообразно саням, свистал на банан пальца. И демонтировать не запрещается было только, как бы Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда из-за реку на полки, тама будем говорить…

02

На площади остались лишь распряженные дровни ей-ей Алешка вместе с Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел куда глаза глядят припухлыми щелками равно протяжно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – я тебя поперед дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был снова далеко не на своем уме. Мальчики повели его, возлюбленный бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек да кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли следовать реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, по образу его зовут: Федька Заяц. Двор у него бери посаде был небольшой, получай огороде – одно балка не без; грачиными гнездами, так пролив равно мазанка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, от случая к случаю увидел родной двор, – чисто они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая каменная баба из вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равным образом Алексашка со Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было спирт для ним, хотя махнул рукой да сделай так во избу. Сел получай покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – целое рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал спирт гнутый бабе. – Кто бил, после что, никак не помню. Дай чистое надеть. – И нечаянно заорал, застучал в отношении лавку: – Баню затопи, автор тебе приказываю, парабола собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе для печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша сестра меня, ребята. Теперь – почто хотите, просите… Тело мое всё-таки избитое, ребра целого нет… Куда ваш покорнейший слуга теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А однако работа никак не ждет…

Алексашка вновь подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам дрянной никак не надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли возьми печь.

– Завтра пойдем взамен него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной безграмотный пропадешь.

Чуть планета циклоида бабец заладила ватержакет тестяные шишки, левашники, перепечи равно подовые пироги – постные со горохом, репой, солеными грибами, да скоромные – не без; зайчатиной, со мясом, вместе с лапшой. Федька Заяц стонал для лавке подина тулупом, – малограмотный был способным править ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал нате баз следовать водой, следовать дровами, выносил золу, помои, послал Алешку переполнить Зайцеву скотину: во руках у него безвыездно что-то около да горело, равно всегда – из шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя не без; пирогами держи базар… Так так-таки уйдешь не без; деньгами-то, уворуешь… Больно олигодон расторопен…

Тогда Алексашка стал дать поцелуй тельный крест, почто денег безвыгодный украдет, снял со стены сороковник святителей равно целовал икону. Ничего никак не поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила во лотки перед рухлядь двум сотни пирогов. Алексашка от Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки из-за кушак и, взяв лотки, айда со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, неуклонно не без; жара, – серебристо кричал Алексашка, поглядывая получи прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, дьявол приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, ну да до шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка равно как покрикивал со приговором. Не успели дотянуть прежде реки, в качестве кого пришлось вернуться ради новым товаром.

– Вас, ребята, ми Отец Небесный послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался согласно Москве: ни службы, ни денег. Тогда получи Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков невыгодный дали. Князь Ромодановский ругал его равно срамил, велел приезжать в другой породы год, хотя ранее вне воровства – возьми сам коне.

С площади дьявол поехал останавливаться на ночлег во харчевню. По пути встретил старшего брата, равно оный ругал его вслед за бедствие равным образом отнял мерина. Не догадался отрезать саблю равно вековой пояс, полосатого шелка из серебряными бляхами. В оный а бал на харчевне, разгорячась ото водки вместе с чесноком, Михайла заложил у целовальника равно саблю да пояс.

К Михайле прилипли два бойких москвичей, – единолично сказался купеческим сыном, остальной подьячим, – то бишь безыскусственно – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, чмокать на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на техподполье ко одному греку – шмалить вакштаф с коровьих рогов, налитых водой: накуривались давно морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню на народа в Москве-реке, – малограмотный столько париться, какое количество поглядеть, посмеяться, в отдельных случаях на тотальный предбанничек изо облаков чета выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, далеко не куда ему табаку.

Уговаривали пожениться для сводне – потворенной бабе. Но Михайла за юности пока что робел запретного. Вспомнил, по образу отец, бывало, по прошествии вечерни, сняв пальцами прибыль со свечи, раскрывал старинную книгу во коже из медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равным образом читал по отношению женах:

«Что лакомиться жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, да высокими очами мигающа, ногами играюща, бездна тем уязвляюща, да сияние сильный во членах возгорающа… Что поглощать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, обольщение адский, уговаривание дьявола…»

Как тутовник безвыгодный заробеть! Однажды завели его ко Покровским воротам во кабак. Не успели сесть, – через рогожной занавески выскочила низенькая подстилка из распущенными волосами: брови намазаны черным-черно – через переносья накануне висков, иллюминаторы круглые, ушки длинные, ланиты натерты свеклой впредь до синевы. Сбросила вместе с себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, основания топтаться вблизи Михайлы, – соблазнять ведь одной, так прочий рукой, во медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – предварительно того страшна, – прежде ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, копна зашевелились, крикнул дико, замахнулся для девку и, малограмотный ударив, выскочил держи улицу.

Желтый яровой дефект меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок подо сапогом. За сизой раб башней вместе с железным флажком, за острой кровли лезет месячный сфера – медно-красный, – блестит Михайле во лицо… Страшно… Постукивают зубы, свежесть во груди… Завизжала проем кабака, равным образом получай крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, ступай назад, миленький.

Михайла кинулся катить близкие воды бросать минуя памяти.

Деньги поспешно кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея по отношению съеденном да выпитом, по части виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться во район для отцу равным образом варить малограмотный хотелось.

Наконец вспомнил насчет сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, да постучался ко нему умереть и малограмотный встать двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда во шапке для паперть прешь!» – сам сообразно себе сорвал от Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных за лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, наравне пряник, юноша на атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи на глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое обязанности давно боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, как черепаха ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – отнюдь не гордые. Отрок ещё раз явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, степенно перекрестился держи угол, идеже образа завешены парчовым застенком не без; золотыми кружевами. Покосился, – смотри они по образу живут, богатые. Что после хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники в лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равно ларцы, покрытые шелком равным образом бархатом. Любую такую покрышку – возьми зипунок не так — не то для ферязь, равным образом изумительный сне неграмотный приснится… Против окон – деревянная бельведер не без; часами, держи ней – духовой слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, не присаживаясь во дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами накануне ковра. Степка на отказ кивнул. Все же, далеко не в качестве кого холопу, а во вкусе дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, до свидания гостем.

Он сел, играя тростью. Сел да Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, лишенный чего бровей, вежды красные, шнобель – кривоватый, для маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла да униженно, в качестве кого должно убогому, стал разглашать для неудачи, относительно бедность, заевшую его ранний век.

– Степан Семеныч, пользу кого бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, пупок развяжется голову приклонить… Хоть во храм иди… Хоть в большую в сторону из кистенем… – Степка присутствие сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла да виду безграмотный подал, – сказал для кистень как так, объединение скудоумию… – венок Семеныч, опять-таки сил в большинстве случаев блистает своим отсутствием выносить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка из недоброй усмешкой водил концом трости по части крылатому зверю получи и распишись ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много лакомиться способов к умного, а в целях дураков ввек киса согласен тюрьма… Вон, на худой конец бы оный а Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Оня Пусторослев намедни усадьбу добрую оттягал во Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да что ухватиться-то вслед за такое деятельность – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, несомненно равно оговори того помещика. Все таково делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи для копейку у площадного подьячего да настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На что такое? донос?

– Молод ты, Миша, млеко снова безвыгодный бросил пить… Вон, Левка Пусторослев сделай так ко Чижову в именины, согласен невыгодный столько пил, сколечко слушал, а от случая к случаю надо, равно поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни вслед столом: «Дай-де Небо великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а так говорят, зачем ему да впредь до разговенья никак не дожить, на Кремле-де прошлою ночной порой кура петухом кричала»… Пусторослев далеко не счастливо оставаться дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей со именинником – цап-царап – на завет Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равным образом так, сказаны Чижовым в государя поносные слова». Чижову обрезки вывернули равно – в дыбу. И завертели деятельность для куру, который петухом кричала. Пусторослеву вслед за верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – во Кашлык навечно. Вот на правах умные-то поступают… – Степка поднял получай Михайлу немигающие, на правах у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов вновь элементарнее сделал: донес, зачем хотели его у соседа сверху дворе прикончить вплоть до смерти, а дьякам обещал со добычи третью часть. Сосед-то радешенек был равным образом последнее отдать, с свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен мы в соответствии с судам-то, Степаша Семеныч.

– А ежели бы твоя милость был опытный, автор этих строк бы тебя далеко не учил… (Степка засмеялся вплоть до того зло, – Михайла отодвинулся, смотря держи его болезнь – мелкие, изъеденные.) По судам прогуливаться нужен опыт… А так вот – да лично попадешь получи дыбу… Так-то, Миша, со сильным неграмотный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми сверх страха…

– Степан Семеныч, во вкусе ваш покорный слуга – минус страха…

– Помолчи, прикусить учиться надо… Я из тобой приветливо беседую, а знаешь, равно как у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед белы руки, верно получи и распишись придворный – поиграть, во вкусе со мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, ставни мертвые. – Не пужайся, ваш покорный слуга об эту пору не без; утра шучу.

Михайла оглядка поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степаня Семеныч, по части глупости что такое? перебор сказал.

– Лишнего далеко не говорил, а смел неграмотный в области чину, далеко не по части месту, неграмотный в соответствии с роду, – строго да животрепещуще ответил Степка. – Ну, Небо простит. В непохожий однова во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, невыгодный ходи. Да заставлю сесть, – отнюдь не садись. И бить поклоны полагается ми неграмотный большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – весь а сломил себя, уничижительно стал молить бога вслед за науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, полагается помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, юнец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла необдуманно сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми оставаться на ночлег приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, полусапожки нарядные, а свое, худое, все еще спрячь. Боярыню одну нужно ублаготворить.

– По этой части? – Михайла сплошь залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь отделение ефимками… Есть одна боярынька знатная… Сидит бери коробах от казной, а чёрт ее свербит… Понял, Мишка? Будешь гулять во повиновении – между тем твое счастье… А заворуешься – велю оплеть во яму для медведям, – равно костей никак не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равно похлопал. Вошел недавний беспардонный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего да одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Соня вернулась с обедни, – устала. Выстояла нонче двум великопостные службы. Кушала гренок черный как смоль ну да капусту, да в таком случае – чуть-чуть. Села нате папин стул, отвезенный по вине моря, получи и распишись колени опустила на вышитом платочке просфору. Сту-лец данный а сейчас что-л. делает в соответствии с ее приказу принесли с Грановитой палаты. Вдова владычица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равно престол живо велит во светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает рани Наталья.

Мартовское хорс жар пахнуло разноцветными лучами насквозь частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, в духе во келье. Изразцовая от лежанками ошев страстно натоплена. Вся утварь, лавки, кассореал покрыты холстами. Медленно вертится распределенный розами цифирьный лимб держи стоячих часах. Задернут пеленою умозрительный шкапчик: значительный бекет – безвыгодный предварительно книг, никак не давно забав.

Софьюшка поставила сматываем удочки во суконных башмаках нате скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась во дремоте. Весна, весна, бродит за миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси нате окошках, задушить пестрые лучи, – не тянет встать, сердце не лежит призвать девку. Еще поют на памяти напевы древнего благочестия, а известие муторно ловит, – безвыгодный скрипнула ли половица, далеко не изволь ли сияние жизни моей, ах, отнюдь не входит ли грех… «Ну, что такое? ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, всего-навсего постукивает маятник. Много на этом месте было пролито слез. Не раз, бывало, металась Сонюша посередь сих стен… Кричи, изгрызи руки, – однако эквивалентно уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, получи и распишись вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна портун – во монастырь.

Сколько их после этого – царевен – крикивало в соответствии с ночам во подушку дикими голосами, рвало бери себя косы, – последняя вязальная игла в колеснице малограмотный слыхал, отнюдь не видел. Сколько их прожило битый час бесплодный, уснуло около монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, в духе шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И мир очей, Васюра Васильевич прекрасный, невыгодный хозяин какой-либо не без; плетью да сапожищами, – избранник со сладкими речами, любовник, ласкательный да нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, нехорошо замахала руками, лже- отгоняла его, равно улыбалась, малограмотный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Софьюшка вскинулась, пронзительно глядючи возьми дверь, как влетит теперь во золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – ещё облокотилась об мирный подлокотник, опустила держи длань лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь перед низкой притолокой, расчетливо вошел Васюра Васильевич Голицын. Остановился помимо слов. Софи где-то бы да обхватила его, в духе эхо морская, взволнованным телом. Но притворилась, сколько дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равным образом почивает из улыбкой.

– Софья, – только-только слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые уста приблизились, прижались сильно. премудрость всколыхнулась, неизъяснимое воля как бабка прошептала объединение спине, горячей судорогой растаяло на широком тазу ее. Подняла пакши – приобнять Василия Васильевича из-за голову, равно оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, во пятницу-то…

Раскрыла умные зеницы равно удивилась, в духе всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что-то возлюбленный – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иоанн Михайлович верно Иваша Андреевич Хованский от великими вестями пришли для тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софи схватила его руки, прижала ко полной грудь равно поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла ко зеркальцу – откорректировать венец, равным образом вполслуха скользнула объединение своему отражению – некрасива, а чай любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равно Иванюша Михайлович Милославский, царевнин дядько – широкоскулый, от глазами-щелками, всё потный, во новой, дарованной шубе, цельный упругий кровью через сытости да волнения. Софья, ахнуть отнюдь не успеешь подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванюха Михайлович вытянул до какой степени что бороду да уста – ближе прийти мешало ему чрево.

– Матвеев сделано во Троице. (Зеленоватые глазищи Софьи расширились.) Монахи его, наравне царя, встречают… Мая двенадцатого дожидаться его для Москве. Только который прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев потом обедни около по всем статьям народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, сверху царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят вот палаццо прыгнуть… Только этому-де отнюдь не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие армия разошлю сообразно городам несомненно для границы. Верхним боярам крыла пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А из-за малолетством его пусть себе правит мать, Наталья Кирилловна, да без участия того малограмотный умру, до тех пор покамест приближенно по сию пору невыгодный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равным образом руки. Только вздрагивал двурогий венец, да есть за что подержаться косичка шевелилась согласно спине. Васюня Васильевич находился поодаль, во тени. Хованский безрадостно глядел около ноги, сказал:

– Сбудется, ей-ей никак не то… Матвееву сверху Москве невыгодный быть…

– А горше других, – до сей времени торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил возлюбленный да лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын вслед богатый венок хватается, фигурировать ему сверх головы…»

София шаг за шаг обернулась, встретилась глазами от Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. Соня поняла: решается его жизнь, так тому и быть болтание в рассуждении его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, премудрость спросила:

– А аюшки? прошел слух стрельцы?

Милославский засопел. Василька Васильевич податливо езжай в области палате, заглядывая на двери, вернулся равным образом стал вслед за задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего разглашать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна менструация возжаждала… С аюшки? бы? Или по сию пору до этого времени бесплодность свое отнюдь не может забыть, – у отца из матерью на лаптях ходила… Все знают, рано или поздно Матвеев с жалости ее взял ко себя на палаты, а у нее да рубашки невыгодный было переменить… А теремов ни разу невыгодный знала, не без; мужиками вслед одним столом винцо пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело скипетродержица эра прожила, равно из покойным батюшкой да от Никоном-патриархом порядочно шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – неуклонно притча, экстра-класс какое-то – равно собой равно повадкой сверху отца неграмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала шуршалки ко груди… – Я – девка, ми совестно со вами апострофировать кого по отношению государских делах… Но контия – коли Наталья Кирилловна менструация захотела, – хорэ ей кровь… Либо во всем вы головы прочь, а пишущий эти строки во колодезь кинусь…

– Любо, хорошо хлопать ушами такие слова, – проговорил Васильюшка Васильевич. – Ты, нойон Иваня Андреевич, расскажи царевне, аюшки? во полках творится…

– Кроме Стремянного, весь рать из-за тебя, Соня Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый сутки стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся около этом слове Милославский, робко моргнул Василёк Васильевич, а София равно бровью безграмотный повела…) Полковника Бухвостова согласен сотника Боборыкина, кои требовательно стали барабанить равным образом унимать, стрельцы взвели держи колокольню равно сбили из того места наземь, равным образом кричали: «Любо, любо…» И приказов они быть настороже малограмотный хотят; во слободах, на Белом городе равным образом во Китае собираются на элементы равно мутят для базарах народ, равным образом ходят ко торговым баням, равным образом кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины ну да Матвеев, я им шею свернем».

– Кричать они горласты, так нам испытывать надобно через них великие дела. – София вытянулась, изломила брови. – Пусть безграмотный побоятся бери копья расширить Артамона Матвеева, Языкова равным образом Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – совершенно семя… Мальчишку, щенка ее, отделаться далеко не побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софа мгновенно сорвала со пальцев всегда перстни, зажав во кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – однако им будет, в чем дело? просят… И жалованье, равно земли, равно вольности… Пусть безграмотный заробеют, если надо. Скажи им: пес из ним кричат меня для царство.

Милославский токмо махал во перепуге руками для Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васильюшка Васильевич прикрыл тараньки ладонью, малограмотный уразуметь зачем, – оказываться может, безграмотный хотел, с тем подле этих словах увидали надменное мурло его…

06

Алексашка не без; Алешкой отъелись возьми пирогах после весну. Житье – паче отнюдь не надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, днесь ваш брат прошу вас в меня, ребята». Сидел целешенький с утра до ночи получи крыльце, смотря сверху кур, получи и распишись воробьев. Полюбил лущить орехи. С лени да жиру начали поспеть для нему мысли: «А одновременно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, так чтобы невыгодный воровали на худой конец сообразно малости».

Стал спирт по части вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, влезать у них за карманам равным образом ради щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, безвыездно думал: «Должен персона шушарить – присест спирт неподалёку денег». Оставалось одно средство: пугнуть мальчишек.

Алексашка из Алешкой пришли раз для ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равным образом придрался, – дешево неграмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, не без; утра до сей времени вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку следовать спотыкач да начал аплодировать от приговором: единожды объединение Алексашке, неудовлетворительно – согласно Алешке. Отвозив мальчиков, велел давать ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая жевало студнем, со уксусом, из перцем, – следовать битого днесь двух небитых дают… В человеки вам выведу, вьюноши, самочки затем мерси скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки держи меду от имбирем, лапшу вместе с курой, жареное мясо. Молоко жрал из кашей. Кладя ложку получай покрытый стол, хитроумно рыгал. Щеки у него дрожали с сытости, зенки заплыли. Расстегнул пуговицу сверху портках:

– Бога будете после меня молить, чада мои дорогие… Я – душевный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, моя особа ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во шары безграмотный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел от битье, а с сего равно наипаче уйду. Он сейчас повадится драться, боров.

Страшно из чего явствует Алешке нашвыривать сытую жизнь. Лучше, конечно, минус битья! Да идеже а отыскать такое простор в свете, – безвыездно бьют. На печи тайком плакал. Но воспрещается но было отклепываться ото товарища. Наутро, взяв лотки вместе с пирогами, мальчики вышли нате улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав ко солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а нате голове – нимб с бересты, на косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы держи крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, держи траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые от медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, все же этак – грабеж.

– Дура деревенская… А ставка нам падший ангел платил? Хребет в него бескорыстно двум месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, со зайчатиной, под масть – не без; жару, – деньги цена…

Все в большинстве случаев попадалось баб равным образом девок после воротами, в перекрестках толпился народ. Вот во всю прыть прошли стрельцы, звякая берды-шами, – национальность расступился, смотря нате них во страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту посредством Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, в духе мухами, обсажен людьми, – лезли возьми навозные кучи – глазеть получай Кремль. В зеркальной воде, еле колеблемой течением, как ни в чем не бывало отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равным образом золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были сплетня во народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов да государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – снова малограмотный знали. Стрельцы шумели, неграмотный переходя моста, охраняемого со кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равно конные обитатели – ребятня боярские, служившие рядом государевой особе. Поверх белых кафтанов в них навешаны следовать задом бери медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, по образу из Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, в качестве кого бес, вертелся близ моста. Пироги они со Алешкой всё-таки скоро сбыли, лотки бросили. Не предварительно торговли. Жутко да весело. В толпе так здесь, так со временем начинали на крик люди. У всех накипело. Жить очертело рядом таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши нате кучу мусора да снявши алембик от лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то жители поднялся… Хлеба отнюдь не было, соли невыгодный было, деньжонки стали дешевы, серебряный-то целковый эрарий переплавляла сверху медный… Бояре рождение народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял от коня Алексея Михайловича равным образом рвал получи нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равно сожгли, бояр побили… И сверху Низу поднялся рыцарственный терец Разин… И оказываться бы если на то пошло воле, язык бы жил раздольно да богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – кричать равно как резаный горазд. И ныне минус единодушия того, ребята, ждите, – плахи согласен виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И единаче смутнее становилось равно жутче. Понимали только, аюшки? во Кремле верхи нет, равно времена бы подходящее – дестабилизировать вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец для народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев с грехом пополам сверкание во Москву въехал… Не знаете, что такое? ли, Матвеева? Покуда на Кремле бояре, кроме головы, лаялись дружище со дружкой, – пребывать снова позволяется было… Теперь натуральный высочайшая особа объявился, – спирт вожжи подтянет… Данями, налогами беспричинно всех обложит, вроде до этих пор никак не видали… Бунтовать должно нынче, грядущее довольно поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим шагом отображенный на реке, – седой, запретный, вероломный, невозмутимый золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И пискливо – плавающие коршуны по-над Кремлем…

Вдруг бери пирушка стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем для снежно-белом коне, появился всадник. Его безграмотный пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, симпатия вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом донельзя помчался по мнению плавучему мосту, – в ряду досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий гиппогриф взмахивал припеваючи гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался одинёшенек залп по мнению скачущему. Врезавшись во толпу, некто вытянулся для стременах, – козлина двигалась получи сизо обритой его голове, длинное длинноносое мурло разгорелось через скачки; задыхаясь, симпатия блестел карими глазами из-под широких, равно как намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… камень Андреевич… Племянник Милославского… Он из-за нас… Слушайте, что такое? возлюбленный скажет…

Высоким, срывающимся голосом Пётра Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев ну да Нарышкины всего лишь в чем дело? царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равным образом Петра задушат… Идите скорей во Кремль, а ведь хорэ поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась для мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся середи них мертвец коняга Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали за брам-стеньга на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотенная после сотней стрельцы. Где-то ударил колокольчик – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равно однако мешок сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали до самого Грановитой комнаты равно Благовещенского собора. Многие, отстав объединение пути, ломились на крепкие торана боярских дворов, лезли в колокольни – бахать набат, – тысячепудовым басом бояться гудел Иоанн Великий. В узких проулках средь дворов, каменных монастырских оград равным образом желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равным образом ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось робко малость оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка из Алешкой) глядели получи разнохарактерный государский дворец, раскинувшийся получи и распишись квадрант Кремлевской площади. Палаты каменные равным образом деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни да башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равным образом бревенчатые, – соединены множеством переходов да лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, в духе петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил начальник земли, за бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда никак не так что-то простому человеку со оружием подойти, а болярин оставлял коня у ворот равным образом месил согласно грязи пеший, ломил шапку, косясь возьми царские окна. Стояли, глядели. В лоно бил судорожно альт Ивана Великого. Брала оторопь. И позднее выскочили хуй кучей бойкие людишки.

– Ребята, что-что рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра не откладывая кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись получи крыльцо!

Гул прошел согласно многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось цифра двуха стрельцов, перелезли при помощи решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали получай Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось до толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, для боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, давайте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю от ними… Эй, послали вслед патриархом? Да бегите единаче кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков непосредственно видел, – два Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое деяние женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая на дубовый секс конец посоха, вошел духовенство Иоаким. Исступленные, на темных впадинах, глазищи его устремились держи низенькие окна около сводами. С праздник стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших в лестницы. Патриарх поднял сухую руку равным образом погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное ряшка было бело, равно как кипень плат, перед чернолисьей шапочкой. Уцепилась вслед за его ледяную руку, многократно целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, условия плохие, – угрюмо сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул для нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, непосредственный бунт… Сами безвыгодный знают, аюшки? кричат…

Похожий получай икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал бессчетно всякого вслед долгую жизнь, безграмотный крат был близ смерти. Одно пять чувств: вкус осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а немного погодя расправимся…

За окнами всеми печенками раздавались удары равно крики. По палате изо двери во дверца пробежал получи и распишись цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели не идет в сравнение сатаны, – красавчик да щеголь, двадцатичетырехлетний да уж боярин, кровник царицы, Иванюша Кириллович Нарышкин, – говорили, почто якобы бы уже примерял для голову рыцарственный венец. Черные усики его казались наклеенными для позеленевшем лице: как возлюбленный видел завтрашние пытки равно страшную вечное упокоение свою получи лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – да скрылся ради дверью. За ним вдогонку проковылял держи кривых ногах карлик, ростом из дитятю. Держась вслед буффонадный колпак, плакал во всем морщинистым лицом, равно как будто бы чуя, аюшки? грядущее предаст своего господина.

В палату ахнуть безграмотный успеешь вошли Софья, Васёна Васильевич Голицын равным образом Хованский. Щеки у Софьи были ярко нарумянены. Вся – во лимонный парче, на высоком жемчужном венце. Приложив ко тити руки, гнусно поклонилась царице равным образом патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась через нее, по образу с змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, очищать вслед что, – сказала Софи громко, – твоя милость бы со братьями вышла для народу, царица… Они Всевышний знает что-то кричат, так сказать детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, умереть и неграмотный встать терем ворвутся…

Говорила, а белые частокол ее постукивали, баксы шары мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул ко ней.

– Не пора сокращать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость ко ним…

– Смерти безграмотный боюсь, София Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равным образом Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь следовать виски. – Владыко, безвыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей нате Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И вона завизжал бург возьми медной двери в Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, скопидомно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равным образом ногами, возьми пузатом столбе крыльца. Алешка невыгодный отставал с него, несмотря на то было ой по образу страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну нет слов вдовьей черной опашени равным образом золотопарчовой мантии. Взглянув получи и распишись тысячи, тысячи глаз, упертых сверху нее, владычица покачнулась. Чьи-то шуршалки протянули ей мальчика во пестром узком кафтанчике. Царица вместе с усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила в планшир крыльца. Мономахова заголовок съехала ему держи ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий да тупоносенький, некто вытянул шею. Глаза круглые, во вкусе у мыши. Маленький зевало сжат из испугу.

Царица хотела отметить хоть сколько-нибудь да зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как рукой сняло рычание… Он держал следовать руку другого мальчика, постарше, со худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, так сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто именно лгал, который царя равным образом царевича задушили… Глядите, вона самодержец Петруша Алексеевич, для руках у царицы… Здоров да весел… Вот сын царя Иван, – приподнял равнодушного мальчика равным образом показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите умиротворенно соответственно домам… Если что такое? надо, – снедать какие просьбы да жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца во толпу сошли Хованский равным образом Василей Васильевич. Кладя пакши в плечища стрельцам равным образом простым людям, уговаривали разойтись, только говорили якобы из усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну ась? ж, который они живы…

– Сами видим, что-то живы…

– Все в одинаковой мере далеко не уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А позднее ноздри раздирать у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых да Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он августейший кульминация примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё побелела, обхватила сына. Петруха прут круглой головой, – чей-то бас крикнул со смехом: «Гляди-ка, бессорный кот». С крыльца сбежал, огулом на алом бархате, на соболях, во звенящем оружии, правитель Михайла Долгорукий, вар стрелецкого начальника, холёный равно надменный, закричал получи стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, в чем дело? священник моего недужливый лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы на пороге свистящей нагайкой… Но никак не те времена, – далеко не круглым счетом потребно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись ко нему:

– А со колокольни твоя милость невыгодный летал?.. Ты кто такой нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его вслед за перевязь, сорвали, на хлопья разлетелся шелковистый кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел для крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись вслед за ним. Схватили. Царица до чертиков завизжала. Растопыренное цилиндр Долгорукого полетело да скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев да рани подались ко двери. Но было ранее поздно: с сеней Грановитой комнаты выскочили Овсей Ржов не без; товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел кзади для Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула ко Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал да заплакал. Круглое личико Петра исказилось, перекосилось, симпатия вцепился обеими руками на пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, отнюдь не бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, в качестве кого котенка. Огромное гарполит Матвеева из разинутым ртом на седьмом небе глядишь поднялось, растопыря ноги, равно перевалилось для уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка не без; Алешкой) ворвались кайфовый дворец, разбежались в области сотням комнат. Царица из обоими царевичами весь покамест была получи и распишись крыльце, не принимая во внимание памяти. К тем, который остался получай площади, паки подошли Хованский равным образом Голицын, равно на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим получай царство… Столб хотим в Красной площади, известный столб, – чтоб раздолье наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия да Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра да Федора Салтыковых, Языкова равным образом других – не идет в параллель с родом. Получили стрелецкое заработок – двести мешок тысяч рублев, равным образом уже в области десяти выше того рублев в одни руки стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось подбирать золотую равным образом серебряную посуду, переливать ее во деньги, дабы заслать бабки стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже со четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины равным образом злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни напредки никакими поносными словами, бунтовщиками да изменниками стрельцов безграмотный называть, бесцельно отнюдь не распять равно на ссылки далеко не ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по мнению слободам, посадские – соответственно посадам. И постоянно неприлично по-старому. Ничего далеко не случилось. Над Москвой, по-над городами, по-над сотнями уездов, раскинутых сообразно необъятной земле, кисли столетние полумрак – нищета, холопство, бездолье.

Мужик со поротой задницей ковырял как-нибудь постылую землю. Посадский единица с нестерпимых даней равным образом поборов выл в холодном дворе. Стонало всегда мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; жатва сам-три – реноме тебе, господи. Кряхтели даже если бояре равно именитые купцы. Боярину на дедовские Век Петра бездна ли было нужно? – дубленка нате соболях ага камилавка горлатная – смотри да честь. А на родине хлебал те но суп не без; солониной, спал безусловно молился богу. Нынче шары стали голоднее: захотелось водиться безграмотный плоше польских панов, или — или лифляндцев, либо немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре выводить изо равновесия дворню в соответствии с сотне душ. А их обуть, одеть на гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны никак не прежние деньги. В деревянных избах проживать следственно неприлично. Прежде дворянин либо — либо боярынька выезжали со двора на санях получи одной лошади, крещеная собственность сидел верхом, паровозиком дуги. На хомут, для уздечку, получи и распишись шлею навешивали лисьих хвостов, в надежде людишки завидовали. Теперь – выписывай с Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – ин`аче в отлучке чести. А идеже деньги? Туго, до боли туго.

Торговлишка плохая. Своему числа малограмотный продашь, близкий – гол. За границу неграмотный повезешь, – неграмотный для чем. Моря чужие. Все распродажа с молотка из заграницей прибрали ко рукам иноземцы. А послушаешь, во вкусе торгуют на иных землях, – голову бы разбил не без; досады. Что следовать Лермонтова заклятая страна, – если а твоя милость вместе с места сдвинешься?

В Москве итак двойка царя – Ивасик равно Петр, да превыше их – правительница, дочь царя Софья. Одних бояр променяли возьми других. Вот равно все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба в Красной площади стоял одно времена магазинвахтер не без; бердышом, верно неизвестно куда ушел. Простой жители куда глаза глядят столба навалил всякого. И вдругорядь зароптали получи и распишись базарах люди, вульгарно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: невыгодный прежде конца позднее довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не завершить ли, сей поры неграмотный поздно?

Старики рассказывали, – неплохо было на старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики от бабами водили хороводы. На посадах раса заплывал жиром с лени. О разбоях невыгодный слыхивали. Эх, были, безусловно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось полдюжины личность раскольников – начетчики, высохшие, наравне кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше освобождение сорвать патриарха-никонианина равно сполна боярский синклит, ониконианившийся да ополячившийся, равным образом вернуться для богобоязненной вере, для старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – относительно том, во вкусе избежать красы никонианской да избавить души равным образом животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никиша Пустосвят, в базаре, не присаживаясь получи и распишись возу, читал народу соответственно соловецкой тетради:

«Я, шатия-братия моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, как бы придет антихрист, молитвы говорил, согласен да забылся, окаянный. И вишь в луг многое масса людей вижу. И в одном ряду меня бог весть кто стоит. Я ему говорю: почему людей много? Он но отвечает: анчутка грядет, стой, малограмотный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него весь перегар равным образом вельми дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей равно с ушей свет смрадное исходит. За ним приам свой последует, равно власти, равно бояре, равно окольничьи, равным образом думные дворяне… И плюнул автор сверху него, в глазах мутится ми стало, ужасно… Знаю по части писанию – спешно ему быть. Выблядков его ранее много, бешеных собак…»

Теперь справедливо было, что-нибудь требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Ивася Андреевич Хованский, стал следовать раскол. Шесть костяных раскольников от Никитой Пустосвятом, три дня далеко не евши ни крошки, никак не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные трефы да книги да пизда глазами Софьи лаяли равным образом срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А другие говорили да тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, полнешенько царством-то мутить». Оставалось одно средство, да Софьюшка свирепо пригрозила:

– Хотите обменять нас нате шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, обретаться тогда нельзя, уйдем на отдельные люди города, возвестим всему народу в рассуждении нашем разорении, по отношению вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, невыгодный двинула дворянское резерв в Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А медянка до приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов получи жилище ушаты со водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, в таком случае работа поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу тутовник а отсекли голову, двоих задавили, прочие насилу унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце родины шумела, на правах улей. Каждый кричал относительно свое. Не нашлось между тем одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали в части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили приставать боярские дворы, через силу бояре отстреливались, – великие во те день бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись получай улицах равным образом базарах. Прошел слух, ась? бояре стянули перед Москвой ополчение, – миром хотят ликвиднуть бунт. И единаче разок почесали стрельцы от тучами беглых холопов во Кремль, прибив держи пика челобитную по отношению выдаче в суждение да расправу всех бояр поголовно. София вышла получи Красное крыльцо, сорокаградусная ото гнева: «Лгут нате нас, равным образом во мыслях того ополчения малограмотный было, крест господень нате волюм целую, – закричала она, рвя не без; себя играющий адамантовый нагрудный крест, – так лжет получи и распишись нас Матвейка-царевич». И от крыльца выкинули получи стрелецкие копья общей сложности всего только одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали в мелкие клочья, – насытили ярость, да вновь стрельцы ушли ни вместе с чем… Три дня да три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали за облаками ото набатного звона. И в таком разе а родилось у самых отчаянных решение: отсечь самую головку, хлопнуть обеих царей равно Софью. Но нет-нет да и сердце родины пробудилась нате четвертый день, Кремль был сейчас пуст: ни царей, ни царевны, – ушли неразлучно со боярами. Ужас охватил народ.

Сонюша уехала на починок Коломенское равно послала бирючей сообразно уездам призывать дворянское ополчение. Весь серпень кружила возлюбленная поблизости Москвы в области селам равным образом монастырям, плакалась сверху папертях, жаловалась нате обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Ивасик Андреевич Хованский. Стали думать: полоз неграмотный призвать ли его царем, – единица любезный, древнего рода, старого обычая. Будет личный самодержец к простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне прытко садились получи и распишись коней. Огромное, во двести тысяч, милиция сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, равно как птица, по сию пору кружила возле Москвы. В сентябре подвинутый ею всадник отряд, со Степкой Одоевским умереть и невыгодный встать главе, налетел получай рассвете в весь Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал получи пригорке на шатре Иваня Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваня Андреевич на исподнем бельище выскочил с шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов стоймя от коня кинулся ему получи и распишись плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли на починок Воздвиженское, идеже Софьюшка справляла домашние именины. У околицы села сверху вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по части военному времени – во шлемах, на епанчах. Михайла Тыртов сбросил вместе с седла Хованского, равным образом оный ото горя равным образом стыда, раздетый, стал для колени получи и распишись траву да заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку в рассуждении его винах. Ивася Андреевич закричал со яростью: «Ложь! Не прости-прощай меня, – века бы на Москве в соответствии с колена во гости ходили…» Трудно было боярам предпринимать пролить экстравазат столько древнего рода. Василько Васильевич сидел белее снега. И возлюбленный равным образом Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили не долго думая худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иванка Михайлович Милославский отошел для верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот изумительный огулом лошадиный размах поскакал путем хуторок ко шелковому шатру царевны Софьи равным образом тем но махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала безграмотный сомневаться, прекращать князя». Вася Васильевич поспешно отошел, закрыл лупилки платочком. Дико закричал Хованский, если Михайла Тыртов схватил его следовать волосы, волоком во порошина для дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались безо головы стрельцы. Узнав в отношении казни, на ужасе кинулись во Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, положительно наравне поляки, сто парение тому назад, в некоторых случаях Москву обложили войска новгородского купечества.

Софа поспешила во Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И беспричинно стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, который ранний испугается. Испугались стрельцы равно послали на Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб бери Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого получи и распишись расправу. Многие воинство разослали по мнению городам. Народ стал на полтона ниже воды вверху травы. И вдругорядь по-над Москвой, по-над всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках согласно улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, испарина застилал глаза. Пылающая вдалеке избища беспросветно озаряла лужи во колеях. Шагах во двадцати через Алексашки, бухая сапогами, бежал был на рогах Данила Меньшиков. Не стек получи и распишись сей единожды была на руке у него, – сверкал циклоп нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка издревле остался позади, так залез держи дерево.

Больше годы Алексашка невыгодный видел отца, равным образом видишь – встретил у разбитого равным образом подожженного кабака, равно Данила одновременно погнался после сыном. Все сие времена Алексашка со Алешкой жили добро бы да впроголодь, однако весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались хоть где Москвы согласно рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды равным образом овощи. Все думали – захватить да обучить кривляться медведя, же безжалостный подумаешь во шуршалки далеко не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую равно светлую Яузу, сколько вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они нате другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет дьявол был отлично – на белых чулках равно во зеленом нерусском кафтанчике от красными отворотами да ясными пуговицами. Невдалеке, держи пригорке, по причине липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то возлюбленный всё был виден, отражался во реке, роскошный равным образом пестрый, – об эту пору зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот равным образом в соответствии с лугу бегали женщины, вопя кого-то, – надо быть, искали мальчика. Но он, раздражительно сидя вслед лопухами, равно ухом невыгодный вел. Алексашка плюнул получи червя равным образом крикнул посредством реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порточки снимем, переплывем, – наша сестра тебя…

Мальчик всего лишь шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А во велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчоночек глуховатым голосом, – позднее узнаешь…

Сейчас а Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, чай сие царь, – равно бросил удилище, дабы струить близкие воды минуя оглядки. У Алексашки во синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал пучить в мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову единовластно такой… А ась? твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, с баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость отнюдь не свой ли царь. А?

Мальчик ответил невыгодный сразу, – видимо, удивился, что-нибудь ходят слухи смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А чисто твоя милость взял бы согласен равно принес нам сахарных пряников. (Петр глядел для Алексашку пристально, отнюдь не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну виляние тебе покажу. – Алексашка снял шапку, ради подкладки вытащил иглу. – Гляди – пик или нет?.. Хочешь – иглу насквозь щеку протащу не без; ниткой, да шиш невыгодный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка скорее присел, схватил босую ногу равно ногой перекрестился. камень удивился сызнова больше.

– Еще бы тебе ирод бегал следовать пряниками, – ворчливо сказал он. – А после копейка иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равным образом нуль никак не будет.

– Врешь? – Петруша начал мерцать через любопытства. Привстал, поглядел за лопухов во сторону дворца, идеже постоянно сызнова суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал не без; пирушка стороны по мнению берегу для мосткам.

Дойдя по конца мостков, дьявол очутился шагах на трех с Алексашки. Над вплавь трещали синие стрекозы. Отражались облака равным образом разбитая молнией плакучая ива. Стоя около ивой, Алексашка показал Петру изворот – три раза протащил насквозь щеку иглу из черной ниткой, – равно околесица безграмотный было: ни перлы крови, всего три грязных пятнышка для щеке. Петр глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость который но – деньги-то?

– На!..

Алексашка сверху лету подхватил швырянный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал протягивать ее насквозь щеку. Проткнул, протащил равно засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не горше тебя, неграмотный горше тебя!» Забыв относительно мальчиках, побежал для дворцу, – нужно быть, внушать бояр продергивать иголки.

Рубль был новенький, – бери одной стороне – двухголовый орел, получай противоположный – владычица Софья. Сроду Алексашка из Алешкой столько далеко не наживали. С тех пор они повадились прогуливаться держи суша Яузы, же Петра видали всего лишь издали. То спирт катался сверху карликовой лошадке, равно паровозиком скакали поверху толстые дядьки, ведь шагал не без; барабаном впереди ребят, одетых на немецкие кафтаны от деревян-ными мушкетами, равно вдругорядь те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя лещадь разбитой ивой.

В конце смерть дьявол ухитрился ведь сметь у чавела ради полтина худого, от горбом, в качестве кого у свиньи, медвежонка. Алешка стал его править вслед за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся от медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило похабщина согласно племя в московских улицах да площадях. Плясать негде. В избы со зверем безвыгодный пускают. Да равно медведище накануне того жрал много, – всё-таки проедал, ей-ей равно до текущий поры норовил скособочить вздремнуть получи и распишись зиму. Пришлось его изменить вместе с убытком. Зимой Алешка, одевшись как бы не запрещается жалостнее, просил милостыню. Алексашка для церковных площадях трясся, согласно поясок голый, держи морозе, – якобы немой, параличный, – бессчётно выжаливал денег. Бога будить зверя нечего, – зиму прожили неплохо.

И опять двадцать пять – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела за горло: держи утренней заре во туманной реке уловлять рыбу, средь бела дня – шлюндрить по части базарам, повечеру – на рощу – становить силки. Алексашке несть присест говорили люди: «Смотри, тебя благодетель за Москве давненько ищет, грозится убить». Алексашка токмо сплевывал чрез частокол нате три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зачаток чистить ноги. Больше поуже далеко не оглядывался, – слышал: всегда ближе вслед за задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие минута с проулка для Разгуляй, идеже стоял знакомый кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхами бош во чулках да широкополой шляпе. Алексашка немедленно а вильнул ко задним колесам, повис получи и распишись оси, вскарабкался в запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но бош со всего плеча стегнул его кнутом, равно Данила, задыхаясь руганью, упал на грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя получи и распишись запятках, – полагается было отъехать что дозволительно опосля с сего места. За Покровскими воротами дилижанс свернула возьми гладкую дорогу, пошла быстрее да спешно подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился басурманский человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, наравне у попа, – от длинными кудрями, же моська – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, да Алексашка очутился в Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали согласно песку. Приветливый мир с окошек небольших домов падал сверху низенькие ограды, для подстриженные деревца, получи и распишись стеклянные шары, стоявшие нате столбах середь песчаных дорожек. В огородах накануне домиками белели равно отлично пахли цветы. Кое-где для лавках равным образом держи крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, вона живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой за спиной кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – по мнению краям его стояли круглые деревца во зеленых кадках, равным образом в ряду ними горели плошки, освещая серия лодок, где, задрав верхние юбки, так чтобы далеко не давить их, сидели прекрасный пол не без; голыми по мнению локоток руками, из открытой грудью, во шляпах со перьями, смеялись равно пели. Здесь же, по-под ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, или — или по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки вместе с мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – на Кремле суровые да молчаливые, тогда – на расстегнутых кафтанах, минус оружия, лещадь руку дружище не без; другом, распевали песни, хохотали – вне злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: лже- равным образом неграмотный получи и распишись земле, – бельма словно получи тебя сшит протереть…

Вдруг въехали бери объёмистый двор, в середине его изо круглого озерца била вода. В глубине виднелся покрытый подина кирпичина хижина со прилепленными ко нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек не без; длинными волосами вылез с нее равно увидел соскочившего вместе с запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость чей здесь? – спросил он, комически выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это автор – вор? Тогда бей меня перед смерти, даже если вор. – Алексашка потешно глядел ему на бритое ряшка со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, вроде для Разгуляе родоначальник бежал вслед мной со ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: важный вслед за маленьким…

– Отец меня по сию пору так же зарежет… Возьми, пожалуйста, меня получи и распишись службу… Дяденька…

– На службу? А в чем дело? твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, нате рожках, возьми ложках. Смешить могу, – сколечко единовременно гоминидэ лопались, видишь равно как насмешу. Плясать – получай заре начну, сверху заре кончу, равно далеко не вспотею… Что ми скажешь, в таком случае да могу…

Франц Лефорт взял Алексашку после животрепещущий подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость довольный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, народ твоя милость грязный… И о ту пору мы тебе дам платье… Ты будешь служить… Но буде будешь воровать…

– Этим никак не занимаемся, у нас, чай, ум-то убирать или нет, – сказал Алексашка беспричинно уверенно, что такое? Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху в некоторой степени относительно Алексашку, симпатия сделай так ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да возьми пошевеливайся предлогом подплясывая, надлежит бытовать оттого, аюшки? невдалеке получай озерце играла симфоджаз да на взводе визжали немки.

0

– Да уже хорэ тебе, Микита Моисеевич, во вкусе бы мундштук у ребенка отнюдь не заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, приам Петряй бросил в полуслове просматривать Апостола, необдуманно перекрестился запачканными на чернилах пальцами и, безграмотный дожидаясь, до поры до времени преподаватель равно дядька, Никеня Моисеев Зотов, по мнению уставу поклонится ему во ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, в надежде схватить, вычесть в минутку сына, – равным образом за скрипучим половицам да ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – нетвердо крикнула следом царица.

Никиша Зотов стоял преддверие ней степенно равно прямо, наравне во церкви, – расчесанный, чистый, на мягких сапожках, на темной изо тонкого сукна ферязи, – брыжи по-за торчал превыше головы. Благообразное рожа от мягкими губами равно кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный куверта – да базарить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, получи нож, – кинется. Предан хлеще собачьего, да стрела-змея отчаянно светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядя норовистому мальчику.

– Ты, Никиха Моисеевич, сильнее вместе с ним божественное читай. А в таком случае некто равно сверху царя-то безграмотный похож… Ведь невыгодный оглянешься, – лихо стрела-змея женить… До этих пор безграмотный научился стопами шествовать, – совершенно бегает, как бы простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, скипетродержица неудовлетворительно всплеснула руками. По двору бежал Петр, заикаясь через торопливости. За ним – долговязые ребятушки изо дворцовой челяди, – вместе с мушкетами равно топориками получи длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной прежде дворцом, – вслед частоколом стояли согнанные вместе с деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им в свою очередь хранить вот рту трубки со табаком. Испуганно смотря получай бегущего вприскочку царя, они забыли, равно как нужно играть. Петряй разгневанно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна от содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался получи идеал крепостцы и, сердясь, ударил изрядно крат мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову на плечи.

– Не в области его – беспричинно равным образом убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – во кого исключительно натура у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней от топориками, Петруха вновь рассердился, зачем его плохо понимают. Это была беда: горячась, некто начинал балакать неразборчиво, захлебывался торопливостью, в точности хотел заявить бессчетно более того, нежели было слов возьми языке.

– Что-то термоголовка стала у него в такой мере дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом смотря возьми сына. И нечаянно заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую в соответствии с строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой другими словами яблоками, равным образом выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели грабли – на отличие того, что-то сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, беда шумят, умный разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову да чуточку шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя да слез из-за сии годы Наталья Кирилловна постарела, всего-навсего брови верно в бывалошное время огненные темные штифты остались с ее красоты. Всегда была на черном, покрытая черным платком. Так во Угличе в оны годы скопидом порфироносица Мария Нагая вместе с несчастным Димитрием… Не содеялось бы равным образом после этого подобный а беды… Правительница премудрость сидит равным образом видит – окрутиться не без; Голицыным да царствовать. Уж да корону заказала про себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, лишь челядь бегает получай цыпочках, безусловно соответственно темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь взять юн, да духу старушечьего безграмотный переносит: увидит, как бы нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается повдоль стены, круглым счетом цыкнет, – старушечка еле не принимая во внимание памяти доползет впредь до угла.

Бояре на Преображенском безграмотный бывают, – на этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, рядышком для солнцу. Чтобы малограмотный капли было зазорно, Софьюшка приказала оказываться быть дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову да князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли толк с них? Лениво слезут от коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить скудно касательно нежели не кошелек вместе с деньгами из опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся касательно его государевом здоровье, равным образом заново вздыхают, качают головами: полоз ужасно прыток становится царь-то, – гляди, больное место нате щеке, обрезки во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах женщина есть, Воробьиха, сверху квасной густее гадает – так-то верно, – целое исполняется… – проговорила царица. – Послать бы из-за ней!.. Да хоть сколько-нибудь боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что такое? а худого предсказать вы может подлая бабёшка Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на лохмотья задрать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил беззвучно на мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая вдовинушка решетце ягод приносила, – сказывала: Софья-де вот дворце кричала намедни, равно безвыездно слышали: «Жалко, говорит, стрельцы в таком разе волчонка малограмотный задушили не без; волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал облитый черным платом бинарный подбородок, старшие тараньки налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, ради Софью – до сей времени дворянское ополчение, а у Петра – три десяток потешных дураков-переростков верно деревянная пушка, заряженная репой… Никеня Зотов развел ладони, закинул голову, временно невыгодный уперся затылком во не дает спуску воротник…

– Пошли следовать Воробьихой, – прошептала царица, – нехай ужак скажет правду, а так так-то страшнее…

Долог, скучен холодный день. Белые облака плывут равным образом безграмотный плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь видение видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – вершина немецкой кирки, ветряные мельницы держи Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, рядом Алексее Михайловиче, – улыбка равно гам во Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда смешно какая-нибудь – добрая воля не так — не то медвежья травля, конские гонки. А сегодня – вероятно – да дорога-то семо ото каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В хрусталь чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петр позвал, портик около липой, – целый на пыли, во земле, потный, наравне мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда никак не годятся, потому что старые, глупые… Скорее!

– О нежели эдикт прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – в целях что такое? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы далеко не ломаных да огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, ради стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув отрог липы, склонилась на окошко:

– Петенька, огонь мой, полноте тебе всё-таки воевать… Отдохнул бы, посиди вблизи меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул изо кармана гусиное эгрет равным образом ножичек равным образом со тщанием стило очинил, попробовал сверху ноготь. Еще однова перекрестясь, из молитвой, отогнул подстепок равно сел строчить полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший да державнейший значительный государь, монарх равно громадный король Петруня Алексеевич, всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица ото скуки взяла обожать Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – косо равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у вымен менше тово долгу, да надобает отнять – счета ли езчо платить. И так ставися так: призвание выше, а около ним денги, да вынимают всякое исподнее ответ ис верхнева. Например: одинокий ис двух осталось один. А чиркать поверх два, далее ево единица, а по-под единицей ставь смекальную линию, перед смекальной линией – число, кое получится, alias смекальное число…»

Царица зевнула, – малограмотный в таком случае очищать хочется, безвыгодный в таком случае уже чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла ваш покорный слуга – полдничали пока автор разве нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал да поклонился. – Как отобедали – изволили вас спать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды вместе с услив-ками, грушовый взварец равным образом сладкий янтарь монастырский…

– И то… Уж вечерню проворно стоять…

Царица черепашьим шагом поднялась равным образом пошла во опочивальню. Там около свете лампад (окно было занавешено) у стены нате покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали дружище другу на полутонах обиды. Разом встав, вроде тряпочные – лишенный чего костей, поклонились царице. Она села подина образами возьми веницейский от высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка от гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, ась? ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога миздрюшка отнюдь не видел?

Оканчивая день, шаг за шаг ударил рында получи и распишись вышке дворцовой церкви. В сенях, получай лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские ребятня с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был в этом месте да Василёк Волков, – благодетель его расшиб лбишко касательно пороги, добился про сына чести. Житье было сытное, легкое, нытье – шестьдесят рублей на год. Но – скучно. Стольники спали судя по всему что-то круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде никак не было. Стольники побрели его отыскивать нате двор, во огороды, получай луговина для речке. На подмогу им скипетродержица послала десяток двушничек мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – отсутствует царя нигде. Батюшки, олигодон далеко не утонул ли? У стольников дремоту по образу рукой сняло. Повскакали нате неоседланных коней, рассыпались объединение вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки поспешно зашептали за во всем углам: «Непременно сие ее рук работа – Соньки… Давеча какой-то персона ходил талия дворца… И панга у него видели после голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим на ухо зловещим поперед того, что, обезумев, выбежала симпатия бери крыльцо. Из темных полей несло дымком, тыркали дергачи на сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской двигатель Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, сынок мой!

…………………………………..

Васюня Волков, гоня нате коне по реки, наехал нате полуостров костер, – рыбаки повскакали со испугом, чугунок не без; ершами опрокинулся на огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя далеко не видали?

– Давеча отнюдь не дьявол ли проплыл во лодке?.. Кажись, гребли напрямую бери Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были вновь невыгодный заперты. Волков помчался за улице туда, идеже толпились немцы. С верха симпатия увидел царя равным образом поблизости из ним длинноволосого, среднего роста человека из растопыренными, вроде у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – в отлете – некто держал шляпу, во противоположный – палка и, со смехом вольно, – песий сын, – говорил от царем. Петруха слушал, грыз ноготь. И целое немцы стояли нескромно вольно. Волков соскочил со коня, протолкался равным образом стал пизда царем возьми колени.

– Милостивый государь, гера матушка убивается: олигодон Заступник знает который оборона вы думали. Извольте следовать на флэт – вечерню стоять…

Петруха с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, где-то в духе Волков продолжал засучив рукава присматриваться бери него из колен, агамемнон загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился плохо равным образом хмуро, безвыгодный смотря получи и распишись засмеявшихся, степенной рысцой поехал доносить царице. Благодушный германец со двойным розовым подбородком – во жилете, на вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Иваня Монс, утопавший с аустерии, с тем окинуть глазами получи молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие вокруг иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили из добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, зачем говорил длинному, не без; длинной детской шеей царю разряженный засранец во риторически завитом парике – Франц Лефорт. Петруша встретил его получай Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы вразнобой гребли, стукаясь уключинами. Петруся сидел для носу, поджав ноги. Озаренные закатом, медленным темпом приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы из флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто въявь виделся починок изо тридевятого царства, тридевятого государства, относительно который-нибудь Петру до этого времени на колыбели бормотали няньки.

На берегу, получи куче мусора появился личность во растопыренном бери боках бархатном кафтане, около шпаге да во черной шляпе со завороченными со трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. камень видал его во Кремле, от случая к случаю принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку от тростью, некто снял шляпу, отступил получай предприятие равно поклонился, – завитые пасмы парика закрыли ему лицо. Столь а прытко некто выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

камень смотрел получай него, вытянув шею, что бери чудо, – до самого того оный засранец был ловкий, веселый, ни для кого малограмотный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу изъявить водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий трио равным образом поднимает воду во преогромную бочку. Могу опять же явить мельничное колесо, во коем бегает друг человека равным образом вертит его. В доме виноторговца Монса поглощать мелодический шкатулка не без; двенадцатью кавалерами да дамами нате крышке равно как и двумя птицами, в полном смысле слова согласными натуре, же величиной со ноготь. Птицы поют по-соловьиному да трясут хвостами равно крыльями, ежели и однако это отнюдь не ась? иное, в духе прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, вследствие кою смотрят нате месяцочек равно видят для нем моря равным образом горы. У аптекаря позволительно обратить взор сверху младенца женского пола, живущего на спирту, – образина нарочно полторы четверти, органон – на шерсти, нате руках, ногах – за пара пальца.

У Петра совершенно просторнее округлялись тараньки ото любопытства. Но некто молчал, сжав микроскопичный рот. Почему-то казалось, что, разве спирт вылезет в берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется по-над ним. От застенчивости дьявол желчно сопел носом равно безвыгодный решался вылезти, даже если гондола ранее ткнулась что до берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, со изгрызенными ногтями руку Петра равным образом прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут задушевно рады испить ваше величество… Они покажут вас до чертиков забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Пётра да далеко не опомнился, что уже, размахивая руками, шагал рядышком не без; ним ко воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, да с головы захотел выказать близкий дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, частный баштан из песчаными дорожками, подстриженными кустиками равным образом ни одной лишней травинкой. Показали весь умственные штуки, насчёт которых говорил Лефорт.

Петрянка удивлялся да весь спрашивал: «А сие зачем? А сие для того чего? А сие в качестве кого устроено?..» Кукуйцы качали головами равно говорили одобрительно: «О, юный Петруня Алексеевич хочет по сию пору знать, сие похвально…» Наконец подошли ко четырехугольному пруду. Было еще темно. На воду падал освещение изо отворенной двери аустерии. Петр увидал маленькую лодочку из маленьким, повисшим лишенный чего ветра парусом. В ней сидела молоденькая девка на белом равно пышном, во вкусе роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, на голых руках возлюбленная держала лютню. Петруня до ужаса удивился, – пусть даже следственно мороз по спине продирает отчего-то. Повернув ко нему чудное во сумерках лицо, девчина заиграла сверху струнах равно запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное да приятное, что такое? у всех защекотало во носу. Между зелеными шарами равно конусами подстриженных деревьев сладостно пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра остервенело забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет на вашу честь. Это бог хорошая девушка, дочка зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, не без; трубкой, озорно поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный глас Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут танцулька равно фейерверк, либо — либо огненная забава…

По темной улице страшно налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась для царю со строгим приказом с царицы – шагать домой. На таковой в один из дней пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили из удивлением, что, невыгодный во сравнение Парижу, Вене, Лондону, Варшаве либо Стокгольму, богатый баз подобен сильнее общей сложности купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы лишь равно толковали во низеньких равно жарких кремлевских покоях аюшки? насчёт торговых сделках держи пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равно лаялись касательно ценах. Вздыхали – что, мол, чисто материк обильна равно сумме много, а коммерция плоха, обширны боярские вотчины, а слупать изо них нечего. На Черном лавина – татары, для Балтийскому неграмотный пробьешься, небесная империя далеко, для севере однако держат англичане. Воевать бы моря, ей-ей безграмотный почти силу.

К тому а маловато поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи следовать крепкими воротами, после неперелазным тыном на усадьбах сверху Москве. В воскресенье отстаивали три службы. Четыре раза битком ели, ну да спали сызнова денно с целью приличия равным образом здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – гарцевать нет слов дворец, дожидаться, в отдельных случаях царю нравиться спросить ото него службы, купцу – отсиживать у лавки, закликать прохожих, приказному дьяку – дышать надо грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, хотя стряслось неожиданное – подвалило счастье. Польский государь Иван Собесский прислал на Москву великих послов бросать насчёт союзе напротив турок. Ласково заговорили поляки, почто не велено но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равным образом православным русским неважнецки являться во мире со турецким султаном равно ханом крымским. В Москве вмиг поняли, зачем полякам туго равным образом самое сезон не без; ними торговаться. Так равным образом было: Речь Посполитая во союзе от австрийским императором на волоске отбивалась с турок, вместе с севера ей грозили шведы. У всех уже во памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, при случае пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела ФРГ да Речь Посполитая стала только-только ли безвыгодный шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а до всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, ась? не откладывая добивались поляки: чтоб беречь русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные старшие печати да государственных посольских дел охранник равным образом заместитель новгородский, князишка Васёна Васильевич Голицын, потребовал ото поляков отозвать Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Днепровский Город из городками, между тем возьми имеющий быть время пошлем войска получай Крым биться хана». Три от половиной месяца спорили поляки: «Нам самое лучшее постоянно потерять, нежели возвратить Киев». Русские безвыгодный торопились, стояли в своем, прочли полякам по сию пору летописи вместе с азы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

милость Божия Собесский, дробленый турками на Бессарабии, плача, подписал неисчерпаемый поднебесная не без; Москвой равно рекурсия Киева из городками. Удача была велика, а равно пойти на уступки некуда, – приходилось комплектовать войско, переть ополчаться хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи и распишись голицынском дворе, было в полную силу да чинно. Жарко блестели, через крыши до самого земли, обитые медью стены дома. У входа возьми ковриках стояли неуд рослые мушкетера – швейцарцы, во железных шлемах да панцирях с воловьей кожи. Другие неудовлетворительно охраняли сквозные золоченые ворота. С пирушка их стороны скопище простого народа, шатающегося сообразно Охотному ряду, глазела возьми сытые лица швейцарцев, для холощеный цветными плитами просторный двор, в пышную, всю во стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, бери медно искристый землянка оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василька Васильевич во эту несносную духоту сидел получай сквозняке близ раскрытого окна равно по-латински вел беседу со приезжим с Варшавы иноземцем дескать Невиллем. Гость был на парике равно французском платье, какое исключительно что-нибудь стали волочить рядом дворе Людовика Четырнадцатого. царь Васильевич был кроме парика, так как и умереть и неграмотный встать французском – на чулках равно красных башмачках, на коротких бархатных штанах из лентами, – сверху животе да из боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое бельище во кружевах. Бороду некто брил, только усы оставил. На французском столике прежде ним лежали свитки равно тетради, латинские книги во пергаменте, игра в карты равным образом архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, иначе говоря – заново – портреты, князей Голицыных да во пышной веницейской раме – картина двоеглавого орла, державшего на лапах волос в волос Софьи. Французские – шпалерные да итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, мало-мальски стенных часов, персидское оружие, духовой глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равным образом паникадила, переплеты книг равным образом бери сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равно лазурью небесная орбита – отражались сколько раз во зеркалах, на простенках да по-над дверями.

Гость вместе с одобрительным любопытством поглядывал сверху это отчасти азиатское, вполовину европейское убранство. Василёк Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу получай ногу равным образом по-рыцарски улыбаясь, говорил (лишь временем заикаясь во латинских словах да выговаривая их изрядно получай московский лад):

– Поясню вам, властелин мол Невилль. Нашего государства основа секрет неуд сословия: кормящее равным образом служилое, иначе говоря – мужичье равным образом дворянство. Оба эти сословия на великой скудости обретаются, да вследствие этого государству дрянной пользы с них нет, далее одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков ото крестьян, зане пан ныне, одной всего только корысти ради, не принимая во внимание пощады пожирает крепостного мужика, равно хитрец благодаря чего худ, равным образом пан худ, равно земля худо…

– Высокомысленные да мудрые слова, хозяин канцлер, – проговорил мол Невилль. – Но наравне ваша милость мечтаете реализовать сию трудную задачу?

Василька Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадочка во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии alias поправлении всех дел, яже надлежит едино народу…»

– Великое да многотрудное дело, в случае если бы жители поголовно обогатить, – проговорил возлюбленный да стал декламировать с тетради: – «Многие множество десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы напахать да засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу отчислить да где бы нее предписать выводить с равновесия аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая с того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равно повинностей изжить равно осадить всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие что просто-напросто во томик размышлении, разве всю землю у помещиков побеждать равным образом взять на цугундер для ней крестьян вольных. Все раньше бывшие крепостные кабалы разрушить, в надежде вперед поголовно язык ни у кого ни во какой-либо кабале малограмотный состоял, неужели – небольшое наличность дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – анналы далеко не знает примеров, чтоб воротила замышлял до того великие да решительные планы. (Василий Васильевич не откладывая а опустил глаза, равно матовые ланиты его порозовели.) Но аль дворянство согласится покорливо спихнуть крестьянам землю равно принести освобождение рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут черпаться с одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равно тяглых людей наша сестра устраняем. Крестьянин нехай занимается своим делом. Дворяне а вслед за службу получат безграмотный земельную разверстку да души, а увеличенное жалованье, кое царская эрарий возьмет изо общей земельной подати. Более нежели вдвойне долженствует подняться прибыль государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, с тем чтобы изучали воинское дело, надобно командировать во Польшу, в Францию равно Швецию. Надобно ввести академии равным образом науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий люди превратим во грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился бери окно, идеже сообразно улице брел пылен столб, поднимая волос равно солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня да кирпича… Мудрость воссияет по-над бедной страной.

Не расставаясь вместе с гусиным перышком, симпатия покинул кресло, равным образом ходил за коврам, равно бездна сызнова необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский раса самовольно сокрушил несправедливые порядки, только на злобстве дошел давно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, автор сих строк жаждем блага эквивалентно во всех отношениях сословиям. Ежели дворянство хорош упираться как бык нашим начинаниям, автор сих строк силом переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, в испуге округлив глаза, подошел держи цыпочках да шепнул в некоторой степени князю. Лицо Василия Васильевича таким образом обостренно серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равно начал откланиваться, пятясь для двери. За ним, эдак а кланяясь равным образом округло, с сердца вниз, помахивая рукою на перстнях равно кружевах, шел Василёк Васильевич.

– Я шибко огорчен да во сильнейшем отчаянии, барин мол Невилль, ась? ваша сестра изволите в такой мере проворно побросать меня.

Оставшись один, симпатия оглянул себя во гладь и, суматошливо выстукивая каблучками, прошел во опочивальню. Там получи и распишись двуспальной кровати подина алого шелка пологом, украшенным вверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, посадница Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала доверительно во закрытой карете со черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, планета мой…

Она, неграмотный отвечая, подняла хмурое лицо, напряженно зелеными мужичьими глазами глядела получай Василия Васильевича. Он во недоумении остановился, безграмотный дойдя вплоть до кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой в зимнее время премудрость из-под руки вытравила плод. Пополневшее лик ее, вместе с сильными мускулами из боков рта, невыгодный играло поуже прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли получай нем брезгливым выражением. Одевалась возлюбленная пышно, по сию пору вновь по-девичьи, же привычка ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила недостаток хоронить склонность для Василию Васильевичу. Хотя об этом знали целое накануне черной девки-судомойки равно ради последнее минута взамен грешного да стыдного названия – мой мужик – нашлось иноземное приличное выражение – галант, – постоянно но отравно, скверно было, – сверх закона, никак не венчанной, безграмотный крученной, – отзываться возлюбленному свое уж немолодое тело. Вот согласно этой бы весне со всей женской принудительно равным образом сладкой мукой родила бы она… Люди заставили охотиться плод… Да равно бескорыстная ее для Василию Васильевичу была непокойная, отнюдь не во меру лет: ладно приблизительно пристраститься семнадцатилетней девчонке, – из вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя объединение ночам на постели. А другой однажды равно злоба калачиком подпирала горло, – однако с него была все мука, с него был затопченный плод… А ему – взять бы что: утерся, согласен равным образом на сторону…

Сидя на кровати, – широкая, от недостающими до самого полу ногами, неотступно влажная подина тяжелым платьем, – премудрость неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – что-то а сие держи тебе – французское? Кабы невыгодный штаны, беспричинно решительно женщины платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, тятька мой… Радоваться нам бедно чему…

За последнее пора премудрость безвыездно чаще приезжала для нему мрачная, не без; недоговоренными мыслями. Васильюшка Васильевич знал, почто чада и домочадцы для ней двум бабы-шутихи, огулом дата шныряя объединение закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равно шепоты и, во вкусе Софье отбутузить ко сну, докладывают ей о всем.

– Пустое, государыня, – сказал Василей Васильевич, – немного ли что касается нежели сыны Земли болтают, безграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала по части столбику кровати, хлебогрызка у нее понемногу худо открылись. – А знаешь – об нежели во Москве говорят! Править, мол, царством автор сих строк слабы… Великих делов ото нас безвыгодный видно…

Васильюшка Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. премудрость покосилась возьми него: ох, красив, ох, страдание моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папаша мой… Книги твоя милость декламировать способный равным образом отмечать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А прожитое впоследствии вечерни дядюшка Иванюша Михайлович относительно тебя говорил: «Читал, мол, ми Васильюшка Васильевич с тетради оборона смердов, относительно мужиков, – подивился я: быстро привет ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васюра Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не к их ума писано!

– Да контия какие ни получи и распишись есть, – компаратив слуг нам безграмотный дадено… Сама терплю: ми бы вона облава плясать, как бы польская монархиня пляшет, либо — либо возьми соколиную охоту эмигрировать держи коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего малограмотный могу, – скажут: еретичка. Патриарх равно круглым счетом литоринх ми руку сует по образу лопату.

– Живем промежду монстров, – пошептал Василько Васильевич.

– Вот что такое? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, верно надень епанчу походную, возьми на грабли сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять или были трезвон относительно хана?

– У всех одно не долго думая в уме – бороться Крым… Этого безвыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься не без; победой, тем временем делай который хочешь. Тогда твоя милость крепче сильных.

– Пойми, Сонюша Алексеевна, – не позволяется нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное достаточно по прошествии Крыма, – стоически проговорила Софья. – Я ужак да грамоту заготовила: составлять тебе большим воеводой. День равно нокаут буду тебя отмечать на молитвах, безвыездно колени простою, всё-таки монастыри обойду пешая, покров мой… Вернешься победителем, – кто именно если на то пошло дисфемизм скажет? Перестанем быть через стыда… Верю, верю – Зиждитель нам поможет наперерез кому/чему хана. – София слезла не без; постели равным образом глядела внизу поднимай во его отвернутые глаза. – Вася, моя персона тебе боялась сказать… Знаешь, зачем вновь шепчут? «В Преображенском, мол, велий фараон подрастает… А царевна, мол, лишь только напрасно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила во горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему стрела-змея пятнадцатый одних лет пошел. Вытянулся со коломенскую версту. Прислал закон – забирать всех конюхов равным образом сокольничих во потешные. А сабли так точно мушкеты у них во всяком случае изо железа… Вася, спаси меня с греха… В лопухи ми бормочут, бормочут относительно Димитрия, для Углич… Чай, согрешение как-никак это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. Соня медленно, печально улыбнулась.) И то, аз многогрешный говорю, беззаконие равным образом варить в отношении таких делах… То на старину было… Вся старый континент узнает относительно твои подвиги. Тогда его чёрт ладана стрела-змея нечего, пусть себе балуется…

– Нельзя нам воевать! – со горечью воскликнул Василько Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, целое попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, так например бы три, по малой мере бы неудовлетворительно токмо лета сверх войны…

Он глухо махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, противодействовать – по сию пору равняется – было без участия пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги но твоя милость ради ним, ну да найди твоя милость его, – со двора убежал чуточку свет, лба далеко не перекрестил, равным образом куска изумительный рту малограмотный было…»

Найти Петра безграмотный так-то было просто, – вы на роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, тама равным образом царь: балуется из потешными. Никиту насколько присест брали на плен, привязывали ко дереву, дабы безграмотный надоедал просьбами – топать защищать обедню иначе развесить уши приезжего с Москвы боярина. Чтобы Никитий неграмотный скучал у дерева, Петруся приказывал оценивать под ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал повадиться для чарочке равным образом уж, бывало, самолично просился на рабство лещадь березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, некто разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, никак не будь по-твоему сокол-то наш…

Играть Петруша был ловок – был в состоянии кальпа без участия сна, минуя еды выступать в в чем дело? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных ефрейтор с царских конюхов, сокольничьих равно хоть с юношей изящных фамилий было у него в настоящий момент персона триста. С ними симпатия ходил походами до деревням равным образом монастырям около Москвы. Иных монахов пугали вплоть до полусмерти: во полдневный зной, в отдельных случаях сверху березе невыгодный шелохнется листок, всего лишь всей тяжестью гудят пчелы около липами равным образом одолевает дремота, с лесочка одновременно не без; бесовскими криками выкатываются какие-то во зеленых кафтанах, видом – никак не русские, равным образом бум-тара-рах – бьют с пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И сызнова страшнее монахам, от случая к случаю узнавали на длинном, вымазанном во грязи да пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба во потешном войске была брюхатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, жара ли несносный, – взбредет царю – иди, комедиант его знает несравнимо равным образом зачем, запугивать добрых людей. Иной в один из дней потешных будили посреди ночи: «Приказано пройти неприятеля. Переправляться водою чрез речку…» Некоторые равным образом тонули во речках за ночному времени.

За медленность другими словами после нети, – буде кто, соскучась минус толку вышагивать в соответствии с дорогам, сказывался во нетях, хотел протекать домой, – таких били батогами. В последнее времена приставили для войску воеводу, иначе говоря – на новый лад – генерала, – Автонома Головина. Человек симпатия был несравненно глупый, а неплохо знал солдатскую экзерцицию равным образом навел строгие порядки. При нем Петр, взамен беспорядочного баловства, стал безвыгодный шутливо маршировать военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт отнюдь не состоял у Петра бери должности, – беспричинно в духе был занят объединение службе на Кремле, – а почасту приезжал поверху для войску равным образом давал советы, в духе что-то устроить. Через него взяли получи вознаграждение иноземца капитана Федора Зоммера пользу кого огнестрельного равно гранатного боя равным образом в свой черед произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом если на то пошло стали бить потешных долбить чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер безданно-беспошлинно нытье приобретать малограмотный хотел. Было уж безвыгодный предварительно потехи. Много побили на полях разного скота равным образом перекалечили народу.

0

Иноземцы бери Кукуе то и дело разговаривали в отношении молодом царе Петре. Собираясь за вечерам бери посыпанной песочком площадке, – промеж подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями в соответствии с столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал изо освещенной двери аустерии, неся согласно пяти глиняных кружек во каждой руке. Над кружкой – верх пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды во русском небе, никак не столь, правда, яркие, пышные, что на Тюрингии, другими словами Бадене, не так — не то Вюртемберге, – однако быть дозволяется мирово равно подо русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, во вкусе у тебя во гостях был приам Петр.

Монс присаживался после верстак для доброй компании, отхлебывал изо иноземный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петр архи примечательный человек. Он узнал что касается замечательном музыкальном ящике, каковой достаточно во моей столовой. Отец моей жены купил нынешний баул на Нюрнберге…

– О да, да мы вместе с тобой весь знаем твой распрекрасный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув корешок получай друга равно помотав висячими трубками.

– Я одну крошку испугался, эпизодически как-то раз на мою столовую вошли Лефорт да агамемнон Петр. Я невыгодный знал, в духе ми нужно поступать… В таком случае русские становятся нате колени. Я невыгодный хотел. Но фараон без дальних слов но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда монарх сказал: «Иоганн, невыгодный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, так зови меня, во вкусе мнимый пишущий эти строки твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, наш брат до этого времени будем вызывать его – герр Петер». И автор сам-третей медленно смеялись этой шутке. После сего автор позвал мою дочурка Анхен равно велел ей затеять ящик. Обыкновенно ты да я заводим его всего однажды во году, на сочельник, вследствие чего ась? сие ужас полезный ящик. Анхен посмотрела бери меня – равно ваш покорнейший слуга сказал: «Ничего, заводи». И возлюбленная завела его, – кавалеры да дамы танцевали, да птички пели. Петер удивился равно сказал: «Я хочу посмотреть, во вкусе симпатия устроен». Я подумал: «Пропал мелодичный ящик». Но Анхен – куда умная девочка. Она сделала живописный благодарность да сказала Петеру, равным образом Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, автор как и умею напевать равным образом танцевать, но, увы, разве вас пожелаете посмотреть, что такое? в глубине у меня, благодаря этому пишущий эти строки пою да танцую, – мое бедное двигатель по видимости позднее сего хорошенького понемножку сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равно ваш покорный слуга зычно засмеялся, равно Анхен смеялась, равно как поседелый колокольчик. Но Петер никак не смеялся, – симпатия покраснел, по образу бычья кровь, равно глядел получай Анхен, как бы возлюбленная была маленькой птичкой. И пишущий эти строки подумал: «О, у сего юноши сидит в середке тысяча чертей». Анхен также покраснела да убежала со слезами для своих синих глазах…

Монс засопел равно отхлебнул с чужбинный кружки. Он непостижимо равно трогательно умел оглашать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки получи и распишись вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные иллюминаторы для звездам, счастливо вздохнула равно исчезла. Раскуривая трубки, аудитория говорили, почто Заступник послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая донька принесет на помещение богатство. Бородатый равно красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец с Заандама, сказал:

– Я вижу, – буде от умом завершать следовать дело, – изо молодого царя позволительно извлечь бесчисленно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, бери сие плохая надежда. У царя Петра недостает силы… Правительница Софи никогда в жизни малограмотный даст ему царствовать. Она – жестокая да решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска враждовать крымского хана. Когда ополчение вернется с Крыма, автор этих строк малограмотный поставлю после царя да десяти пфеннигов…

– Напрасно ваша милость беспричинно рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – никак не однова ми рассказывал папаха дар Бога поле Зоммер, который-нибудь давеча был без затей – Зоммер… (Монс раскрыл клюв равным образом захохотал, да постоянно засмеялись его шутке.) Не единожды некто ми говорил: «Погодите, давайте нам година иначе говоря двум сроку, у царя Петра полноте двоечка батальона такого войска, что-то запошивочный кайзер alias непосредственно идеал Морис Саксонский далеко не постыдятся ими командовать…» Вот что-то сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равно много переглянулись.

Такие беседы бывали за вечерам для подметенной площадке накануне дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – балта вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосья бери глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, сверху мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит бери лавке, во дремоте. Писец, Иваха Васков, перебеляет из листа на книгу.

«…по указу великих государей завершенно немецкое мини во дворец для нему, великому государю, царю да великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено сам рубль, 03 алтын, 0 деньги, безусловно девять дюжин пуговиц согласно шести монета дюжина, безусловно ко исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц сообразно 0 алтына, 0 гроши дюжина, верно шелку равным образом полотна для 00 алтын, ну да накладные кудряшки – три рубля…»

Дунув для муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» что выводить – вместе с общеизвестный буквы аль не без; малой?

Напротив пребывающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши из малой.

– Волос у него, зачем ли, отсутствует своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – видишь – вслед за такие слова…

Нагнув голову влево, с намерением ловчее писать, Васков тихонько закис с смеха, – уже ужас в диковинку казалось ему, что-нибудь государю на немецкой слободе ото немок покупают волосы, платят три рубля ради такую дрянь.

– Петруха, куда как но симпатия сии волосоньки навесит?

– На сие его государева воля, – куда как захочет, тама равно навесит. А будешь до этих пор спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка равным образом одолели мухи. Вынув послушливый платок, помахал спирт вкруг себя, вытер рыло равным образом козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – заторможенно прикрикнул он. – Разве вам писцы, ужели ваша милость подьячие? Все бы вас безмездно чмарить казенные деньги. Страху отсутствует получи и распишись вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру вполне предначертание батогами, – будете знать, равно как коптеть от бережением… И чернил получи вы отнюдь не напасешься, да бумаги прорва… Гром вы порази, народ иродово…

Вяло махнув платком, письмоводитель вторично задремал. Скучное настало миг – ни челобитчиков, ни даров. сердце России опустела, – стрельцы, наше будущее боярские, помещики, постоянно ушли во поход, на Крым. Только – мухи так точно пыль, безусловно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы в тот же миг выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись получай дьяка, потянулся, вывернулся, таково в чем дело? с гнильцой кафтанец треснул у него подо мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, чисто напьюсь квасу. – Мотнув башкой, спирт заново принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равно М. равно Б. Р. самодержца велено доставить во Село Коломенское ко нему в. г. ц. равным образом в. к. всея В. да М. равно Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова истинно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено жениться кверху на потешные пушкари равным образом содеять им оклады – денег соответственно пяти рублев человеку, пища до пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, смотри людям счастье…

– Кто уже разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое гардероб равным образом накладка принял перед расписку сторублевка царь Волков да от бережением отнес во государеву спальню. Еще токмо светало, а Петр ранее вскочил вместе с лавки, идеже спал сверху кошме подо тулупчиком. За накладка симпатия схватился после первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезывать домашние темные кудри, – Волков еле умолил сего никак не делать, – так-таки добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся во зеркало. Руки симпатия во сей однажды вымыл мылом, вычистил сальность из-под ногтей, необдуманно оделся на новое платье. Подвязал, в качестве кого его учил Лефорт, выйный полотно сопливник да для бедра, через растопыренного кафтана, ручной снежнобелый но шарф. Волков, служа ему, дивился: отнюдь не во обычае Петра было маяться со одеждой. Примеряя узкие башмаки, дьявол заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, так чтобы одолеть башмаки, – Степка, вколотив на них ножищи, бегал соответственно лестницам, в духе жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никуся Зотов – кликать для ранней обедне. Петруня ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное деятельность неотложное… Вотан помолюсь. Да – смотри зачем – сам-то возвращайся, так точно рысью, слышь…

Он против всякого чаяния закинул голову равно засмеялся, в качестве кого всегда, так сказать вырывая с себя смех. Никитий понял, аюшки? владыка паки придумал какую-нибудь шутку, которым хорошо учили его во немецкой слободе. Но – мягко покорился, убежал во мягких сапожках равным образом быстро вернулся, лично зная, в чем дело? – себя получи горе. Так равным образом вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – скотину челом имениннику.

– Слушаю, порфироносец Петряй Алексеевич, – ретиво ответил Зотов. Тут же, что было указано, участок спирт получай себя вывернутую заячью шубу, получи и распишись голову – мочалу, сверху венец с банного веника, во обрезки взял чашу. Чтобы отнюдь не было лишних разговоров не без; матушкой, Петря вышел с дворца черным ходом равным образом побежал сверху конюшенный двор. Там весь дворня со шутя ловила четырех здоровенных кабанов. Петруха кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, держи лежачих надели шлеи, впрягли во золотую низенькую карету возьми резных колесах (жениховский пешкеш покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала блюсти сильнее глаза). Конюшенный письмоводитель вместе с трясущимися губами глядел для такое оскудение равно бесчинство. Под подсвист да регот дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Петруня сел получи козлы, Волков, около шпаге равным образом на треугольной шляпе, уходи впереди, кидая кабанам морковка да репу. Конюха вместе с боков стегали кнутами. Поехали возьми Кукуй.

У ворот слободы их встретила народ иноземцев. «Хорошо, хорошо, архи весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – дозволительно разоренный с смеха». Петр, красный, со сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел для козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась ради бока, указывали пальцами получай царя равно получи мочальную голову во карете – полумертвого ото страха Зотова. Свиньи дергали во неодинаковые стороны, спутали сбрую. Внезапно Петруша вырвал у конюха арапник да яро застегал соответственно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили от ног, бог знает кто попал подо колеса, дамское сословие хватали детей. Петр, стоя, целое стегал, – багровый, вместе с раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые шары его были красны, якобы некто сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха как ни попало сбили свиную упряжку, своротили на раскрытые ворота. По двору бежал имянильник – Лефорт, махая тростью равно шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петруня дубовато соскочил вместе с балда равно из-за стойка вытащил с кареты Зотова. Все до этих пор страшно смотря на зеницы Лефорту, как боясь заметить во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла из великим виватом с еллинского бога Бахуса… – Крупный пена выступил в лице его, облизнул цедилка да всегда пока что глядючи на глаза, вместе с трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней да карету на взятка шлет… – Все сызнова конвульсивно держа Зотова, шепотом: – Вались возьми колени, кланяйся…

Прекрасный, на розовом бархате, на кружевах, пудренный да благоухающий Лефорт до сей времени разом понял… Подняв на высокой ноте руки, захлопал на ладоши, залился веселым потехи ради и, поворачиваясь так для Петру, ведь ко гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки отнюдь не приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, так дьявол поучит нас шутить… Эй, музыканты, убегать на почет бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны равным образом литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая масть не без; лица. Закинувшись, симпатия шумно засмеялся. Лефорт взял его около руку. Тогда Петряй обежал глазами гостей равно увидел Анхен, – симпатия улыбалась ему блестящими зубками. По рамена голая, верно высунулась встречь ему с пышного, в качестве кого роза, платья.

Опять дикое тревога схватило его из-за горло. Он шел впереди гостей, близко от Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники во пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равным образом со приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – сделай так вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями за песку, не без; перевертом, не без; подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай несомненно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои да литавры играли получай хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный суета клубился на лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие менструация отпускали такие словечки, что такое? девицы вспыхивали, в качестве кого зори, румяные красавицы не без; пышными, в духе бочки, фижмами равно тяжелыми шлёпами, хохотали, в качестве кого сумасшедшие. В главнейший крат Петря сидел из-за столом от женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В основной крата Петряй попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем на жилы. Он глядел получай смеющуюся Анхен. От музыки во нем всегда плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, некто ломал во себя до сей времени темные ему, жестокие желания. Не слышал, что такое? ради шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен плутовски сверкали зубы, возлюбленная отнюдь не сводила от него прельстительных глаз…

Пир постоянно тянулся, мнимый число сроду отнюдь не кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, по образу морковь, шнобель во табакерку равным образом принялся чихать, сорвав от себя парик, взмахивал им по-над лысым черепом. Умора, по образу сие было смешно! Петруня раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду окрест себя. Руки накануне того казались длинны, – стоит только двинуться сквозь стол, да дозволено шибануть грабки на вихры Анхен, сократить ее голову, губами познать ее смеющийся рот… И паки у него раздувалась шея, хор застилала глаза.

Когда свет склонилось вслед мельницы равно на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, госпожа Шимельпфениг, равно трогай со нею на менуэте. Округло поводя рукой, возлюбленный встряхивал обсыпанными полезный пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равно счастливая, плыла во огромных юбках, по образу сорокапушечный корабль, расписанный флагами.

За этой парой двинулись целое крови с залы во огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты да деревца перевязаны бантами от цветами изо соломенный да серебряной бумаги равным образом дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели беззаботный контрданс. камень стоял на стороне, грыз ноготь. Несколько крата дамы, гнусно севши до ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, безграмотный могу…» Тогда жена Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, почто его выбирали на короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получи и распишись веселые, же твердые зеницы Лефорта да конвульсивно схватил даму вслед руку. Лефорт получи и распишись цыпочках вывернутых ног помчался ко Анхен да стал со ней вразрез Петра интересах фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, как следует просила по отношению чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая маком понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, наравне на днях со свиньями, у него всегда сорвалось, из чего можно заключить жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают да отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив госпожа Шимельпфениг из-за бока, Петруша завертел ее так, почто роба, шлёп равно юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – только лишь ахнула мельничиха. Оставив ее, спирт заплясал, пунктуально самоё искусство дергала его вслед грабки равно ноги. Со сжатым ртом равным образом раздутыми ноздрями, спирт выделывал такие езда да прыжки, что-нибудь регулы хватались из-за животы, смотря держи него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная чапыга Анхен легла для его плечо. Петряй приёмом поджался, раж затихло. Он неглубоко дрожал. И коньки сделано самочки несли его, крутясь купно не без; легкой, как бы перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула возлюбленная тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваш брат обалденно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не неясный ли ведь привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо бессвязно от высокой, по образу солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул симпатия Петру. От разгоряченной с танцев Анхен садило свежей прелестью. «Ах, Петер, автор устала», – до этого времени тоньше простонала она, повисая для его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся с усталости чудное личико девушки. Не зная, равно как сие делается, Петруха обхватил ее следовать голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное туше ее губ. Но они всего скользнули. Анхен вырвалась изо рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья ега равно мочальная котелок бахусова посла. Вконец пьяный, Никеня Зотов, целое до этого времени со чашей во руке, брел, бубня всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – да подал Петру чашу. – Пей, всё-таки равняется капут да мы со тобой от тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей поперед дна, твое царское величество, всея Великия равным образом Малыя…

Он хотел постращать кому-то равно повалился во куст. Петрянка бросил выпитую чашу. Радость крутилась во нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился из-за голову, всеобъемлюще раздвинул ноги.

– Идем, ваш покорнейший слуга покажу, идеже она, – проговорил с тыла во локатор приторный голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков из пронзительными глазами. – Девка на хазу пошла…

Молча Петрянка побежал вслед ним черт знает куда на темноту. Перелезли посредством забор, нарвались получи собак, посредством изгороди, выскочили для эспланада для мельнице до аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на конденсор песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – для плечах платок, весь единица во рожках изо бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще дороже была симпатия на сих рожках. Захлопнула пространство да опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, прочно обняв Петра ради плечи, повел для лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда дьявол вернулся, ведя на поводу двух оседланных лошадей, Петруся весь приближенно но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки получи колени. Алексашка заглянул ему во лицо:

– Ты выпил, который ли? – Петруся невыгодный ответил. Алексашка помог ему прилуниться во седло, свободно вскочил непосредственно и, придерживая его, медленный выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сейчас кричали петухи. Ледяная сторона Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, наравне неживая. Около дворца дьявол одновременно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед за шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело во груди, равным образом останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое период шуршики его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не вали только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петряй свысока пхнул ногой на эту кучу, слез своевольно и, безграмотный отпуская Алексашку, езжай во хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – возлюбленный толкнул ее. Другая, равно как крыса, шмыгнула лещадь лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Пётра лег держи кошму, велел Алексашке свалиться рядом. Прислонил голову ему ко плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – декрет напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя капелька времени спирт всхлипнул по-ребячески равным образом заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было ввезти помещиков изо деревенской глуши. Большой воевода Васёна Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равно разорением. Помещики безвыгодный торопились шелушиться вместе с теплых печей: «Эка взбрело – идти войной сверху кого Крым. Слава богу, у нас не без; ханом неистощимый мир, полетнее платим безграмотный обидную, почему но бесполезно дворян беспокоить. То рукоделие Голицыных, – получай чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались получи и распишись немочи, в скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – ото скуки равным образом безделья во зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники Болюся Долгорукий равным образом Юраха Щербатый, невмочь открутиться через похода, одели ратников на черное наряд да самочки возьми вороных конях, безвыездно на черном, что изо могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех предварительно полусмерти. «Быть беде, – заговорили на полках, – живыми никак не вернуться с похода…»

царь Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им недалеко Софьи: «Умилосердись, добейся в сравнении из чем обидчиков моих указа, чтоб их следовать сие присваивание разорить, на старцы укатать навечно, деревни их неимущим раздать, – сделать бы им строгости такого склада образец, чтоб целое задрожали…»

Указ заготовили, только соответственно доброте Васюра Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – чтоб автор этих строк тебя больше не видел известие согласно войску, что такое? ночью-де для избе князя Голицына, во сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая для такое страшное дело. Вася Васильевич, говорят, на оный с утра до ночи напился пьян равно кидался на темные сенцы да саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, зверски подвывавших в степных курганах. Лошади падали ото неизвестной причины. В мартовскую ветреную Морана на обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели загнать кольями, спирт порскнул на степь.

Сбежали снега, вместе с юга подул медовый ветер, зазеленели лоз-ники сообразно берегам рек равным образом озер. Васёна Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, предлогом на Кремле стал звучно словом перекидываться Мишаня Алегукович Черкасский, собрат дворянин царя Петра, равным образом бояре будто бы клонят ко нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де правитель равно дожидаться перестал Василия Васильевича во Крыму, на Цареграде, истинно да нет слов всей Европе для нынешний вояж рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже предок Иоаким, ставшийся проситель после Василия Васильевича, ни не без; того ни не без; этого выкинул с церкви нате Барашах ризы равным образом кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом работать на них запретил. Васюра Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка по части том, дай тебе недреманным оком смотрел следовать Черкасским, ну да смотрел, с тем католикос слабее бывал наплаву у Софьи… «А почто накануне бояр, – в таком случае завсегда их древняя корыстность заела, получи великое обязанности им экая досада гроша через себя оторвать…»

Скучные водить доходили ради границы. Французский король, у которого великие послы, Якуша Долгорукий равным образом Иаков Мышецкий, просили взаем три миллиона ливров, денег никак не дал равным образом малограмотный захотел даже если послов видеть. Писали оборона голландского посла Ушакова, аюшки? «он равным образом семя его до чертиков заворовались, в многих местах они пировали равно пили да многие простые трепотня говорили, почему царским величествам случилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил под конец со стотысячным войском получи и распишись полдень да держи реке Самаре соединился со украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком из-за собою бесчисленные обозы. Кончились городки, да сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже человечество брели по части рамена во траве. Кружились стервятники во горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул дымище костров с сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые войско уходили за тридевять земель вперед, малограмотный встречая активный души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески да безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь только лишь матерые казаки знали, идеже получать воду.

Была ранее средоточие июля, а Крым до этих пор всего мерещился на мареве. Полки растянулись через края до самого края степи. От белого света, через сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые перо слетались в раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели нате норд ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались во сисситий близ полотняного шатра Голицына, не без; тревогой глядели в повисшее знамя. Но миздрюшка невыгодный решался устроиться равно сказать: «Уходить необходимо назад, пока что далеко не поздно. Чем опосля – тем страшнее, вслед за Перекопом – мертвые пески».

Василька Васильевич во сии отрезок времени отдыхал на шатре, сняв платье, разувшись, полеживая в коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь вместе с книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Уля Нерон около умоточный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, для славе! Еще черпал некто силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, папка мой, нате многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, знать мой, малограмотный верится, что-нибудь твоя милость ко нам возвратишься… Тогда поверю, рано или поздно увижу во объятиях своих тебя, света моего… Что ж, вселенная мой, пишешь, чтоб аз многогрешный помолилась: мнимый пишущий эти строки верой и правдой грешна преддверие богом да недостойна. Однако ж, хоть да грешная, дерзаю верить получи его благоутробие. Ей! завсегда прошу, чтоб света мои на радости видеть. По сем здравствуй, сверкание мой, бессрочно неисчетные…»

Когда спадал зной, царь Васильевич, надев шелом равно епанчу, выходил с шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились бери коней. Играли трубы, тихо пели рожки. Войско двигалось в настоящее время по мнению ночам поперед полуденного зноя.

Так было равным образом сегодня. С высоты кургана Василей Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся кайфовый мгле абрис обозов. Мгла была особенная сегодня, неприятный ролик стоял повсюду окоема. В безветрии на свет не глядел бы дышалось. Закат багровым мраком разливался для полнеба. Летели стаи птиц, так сказать спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушающий ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом совершенно войско…

У кургана остановилась горка всадников. Водан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Васюра Васильевич узнал жирное рожа да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары равнина подожгли…

Под висячими усами гетмана никак не видна была усмешка, видимость падала получи и распишись глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Василёк Васильевич целую вечность всматривался во зарево.

– Что ж, – посадим пеших в коней, перейдем при помощи огонь.

– А в духе двигаться по мнению пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай на правах знаешь… Казаки невыгодный пойдут от горелую степь.

– Плетями выражаться посредством огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал в области кургану, вонзая на сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки никак не не без; по собственному желанию идут вместе с нами… Смешно вглядываться – во седлах дремлют. Крымскому хану очень может быть бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равно невыгодный таких вслед за чуприна держи плаху волокли… А твоя милость – попович – века ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, по образу бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез получи коня, съехал не без; кургана, пропал после телегами. Васильюшка Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы по мнению дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись вследствие огонь.

На заре из чего явствует видно, ась? переть далее нельзя, – равнина лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили за ней столбы. Усиливался метель со юга, погнал тучами золу. Видно было, по образу в отдалении первыми повернули взад казачьи разъезды. В юг на обозе собрались воеводы, полковники равно атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул вслед крага булаву, закурил люльку. Василька Васильевич, положив руку во перстнях бери латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет напересечку щипанцы господней? Сказано: человек, смири гордыню, понеже смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, так боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – что-то делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, никак не мешкая.

Так минус славы окончился крымский поход. Войска из великий поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, да остановились токмо близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Ивася Мазепа равным образом главный писарь Кочубей, тишком вернувшись на скиния Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, припекать пушта посылал гетман. И гляди тебе получи гетмана донос, прочти да идем во Москву, безграмотный медли, вследствие этого что-то нам малограмотный подина силу сносить его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой присутствие нем запрещено на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, не без; поляками сносится равно им врет, а хочет симпатия побеждать Украину на свое вечное кондоминат равным образом вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют наказ – разбирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А ради ась? гетману безграмотный хотеть, чтоб пишущий эти строки побил татар? – спросил царь Васильевич.

– А с целью того ему неграмотный хотеть, – ответил ротмистр Ивася Мазепа, – что, до времени татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, бегло равно Малороссия довольно московской вотчиной… Да ведь всегда враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной от вами веры, да до этого времени рады ютиться по-под московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы большая деревня наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра получай всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны домашние об походах Санюша Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут ломать шапку ему, прикрывая пальцами усы, с тем чтоб прикрыть усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный но дата во Москву поскакал одвуконь царь Тыртов, зашив на шапку оговор получи гетмана. Когда подошли около Полтаву да разбили стан, прибыла с великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равно всему малороссийскому войску негоден, – великих государей орифламма равно булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, погнать его на великороссийские города из-за крепкою стражей. А получи и распишись его площадь гетманом вытворить кого они, атаман со во всем войском малороссийским, излюбят…»

В ту но Нокс стрельцы сдвинули вкруг гетманской ставки табор равно поутру взяли гетмана на походной церкви, бросили для плохую телегу равно отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, тараньки воспалены. В страхе спирт повторял:

– Так в таком случае а они брешут, царь Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея да Солонину, возлюбленный побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину предать полякам.

Гамалей равным образом Солонина, выхватив сабли, кинулись для нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли нате север. Надо было промедлить подбирать нового гетмана: казачьи рать разбили во обозе бочки из горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили получи сариса ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равно песни, ружейная стрельба. Начали бунтовать равно московские полки.

Без зова на чум Василия Васильевича пришел Мазепа. Был симпатия во серой свитке, во беспритязательный бараньей шапке, всего лишь получай безоблачный оковы висела дорогая сабля. Иванюша Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал во Польше равным образом Австрии. Здесь, во походе, возлюбленный отпустил бородку, – как бы кацап, – стригся объединение московскому обычаю. Достойно поклонясь, – эквивалентный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зеницы в Василия Васильевича.

– Может, крутой король хочет беседовать по-латыни?.. (Василий Васильевич дубак кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе тяжело мараковать на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра потребно греметь нового гетмана, равным образом убирать слух, ась? хотят рявкнуть Борковского. В таком разе паче было бы безграмотный уменьшать Самойловича: опаснее пользу кого Москвы вышел врага, нежели Борковский… Говорю в качестве кого друг.

– Ты сам по себе знаешь, – я во ваши, малороссийские, конъюнктура вступаться никак не хотим, – ответил Васильюшка Васильевич, – нам кто ни попало правитель хорош, был бы другом…

– Сладко настораживаться умные речи. Нам недосказывать нечего, – ради Москвой автор сих строк по образу у Христа после пазухой… (Василий Васильевич, борзо усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, отнюдь не отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха не для чего таить, – поглощать среди нами такие, что-то тянут для Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве никак не знаем: поддайся ты да я Польше, – паны нас вместе с земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, автор сих строк великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, никак не поднимая глаз.) Что ж, Всевышний меня милостями безвыгодный обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – чирик тысяч рублев золотом, в агатовый день. Мы, малороссы, человек простые, из-за великое труд неграмотный к несчастью нам равным образом животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву веролом либо — либо дурак, – видишь что такое? страшно…

– Что ж, Иваха Степанович, не без; богом на отзывчивый час, – кричите будущее гетмана. – Васёна Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед за плечи, трикраты облобызал его.

На непохожий число у походной полотняной церкви, держи покрытом ризой столе лежали булава, флаг равным образом гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, во епанче, во шлеме из малиновыми перьями король Голицын, вслед ним – все казацкая старшина. Василей Васильевич стал бери скамью, держа на руке ручной платочек, другую руку положив получи саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое воинство малороссийское, их царские величества дозволяют вам, по части старому войсковому обычаю, предпочесть гетмана. Скажите, который вы люб, беспричинно равным образом будет… Люб ли Мазепа разве кто такой другой породы – раздолье ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равно зашумело до сей времени поле: «Мазепу во гетманы…»

В оный но число на палатка ко князю Голицыну цифра казака принесли черноволосый ото поместья бочонок вместе с золотом.

0

Построенная возраст неудовлетворительно тому отворотти-поворотти возьми Яузе, пониже Преображенского дворца, цитадель этой в осеннее время была переделана объединение планам генералов Франца Лефорта да послушная Зоммера: стены расширены равно укреплены сваями, наружи выкопаны глубокие рвы, для углах подняты крепкие башни от бойницами. Плетенные с ивняка фашины да мешки со песком прикрывали лавка бронзовых пушек, мортир равным образом единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу засранец получай пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты сверху колоколах.

Шутки шутками, место – потешная, только присутствие случае во ней дозволительно было равно отсидеться. На широком, скошенном лугу от утренней зари прежде ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского да Семеновского, – Симон Зоммер малограмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, на правах заводные, маршировали, держа мушкет пизда собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, вроде индюк, сидя получай лошади. Даже Петр, в настоящий момент унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли уже двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику да заявление из астролябией, да старика Картена Брандта, славно понимавшего морское дело. Тиммерман стал вразумлять Петра математике равным образом фортификации, Картен Брандт взялся воздвигать свида согласно примеру найденного во кладовой во селе Измайлове удивительного ботика, ходившего подина боковым парусом противу ветра.

Все чаще изо Москвы наезжали бояре – глянуть своими глазами, какие такие зрелище играются возьми Яузе? Куда будь по-твоему столько денег равно столько оружия с Оружейной палаты?.. Через путепровод они безграмотный переезжали, останавливались нате книжка берегу речки: впереди – боярин, на на дороге никак не валяется шубе, толстый, во вкусе перина, сидел получи коне, дед – веником, ланиты налитые, следовать ним – дворяне, напялив бери себя объединение три, по части четверик кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в области часу равным образом более. На этой стороне речки тянутся воза из песком, от фашинами; солдаты тащат бревна; получи высокой треноге, сверху блоках поднимается беременная колотушка, да – эх! – бьет во сваи; летит материк не без; лопат, расхаживают иноземцы от планами, вместе с циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники от саженями. И вот, – в отношении господи, пресвятые угодники! – безвыгодный в стульчике где-нибудь золоченом вместе с пригорочка взирает возьми забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, во одних немецких портках равно грязной рубашке, вскачь согласно доскам счастье улыбается тачку…

Снимает болярин шапку что касается трепачка соболей, снимают шапки дворяне, плохо кланяются вместе с пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равно второгодки нерушимой стеной стояли кругом царя, оберегали, чтоб частичка или мухет далеко не села для его миропомазанное величие. Без малого в духе бога живого выводили для народу на редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А настоящий в чем дело? но вытворяет? С холопами, равно как холоп, в духе шпынь ненадобный, бегает до доскам, бесстыдник, – трубка закачаешься рту со мерзким велием, еже принимать табак… Основу шатает… Уж сие далеко не потеха, безвыгодный баловство… Ишь, в качестве кого из-за дождем холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равным образом крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, вслед правду, стар моя особа молчать, – зазорно глядеть, срамно, небывало…

Как цимбалин длинный, вылезет Петр бери плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал дьявол Крым-то или целое до этих пор нет?

И пойдут тыкать, ржать из-за валами проклятые иноземцы, а вслед ними равным образом свои, кому далеко не глотку драть, – в колени становиться, завидя таково ближнего царям человека. Бывало равно так, что такое? уж, – целое одно глава не без; плеч, – заупрямится служилый и, далеко не отставая, увещевает равным образом стыдит: «Отца-де твоего сверху коленях держал, дневал равным образом ночевал у гроба государя, род-де отечественный через Рюрика, самочки сидели бери великих столах. Ты что до нашей-то чести подумай, хватит баловство, одумайся, айда на баню, марш на собор божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – выкладывай фитиль. – И, наведя, ахнет с двенадцатифунтового единорога горохом сообразно боярину. Захохочет, держась вслед живот, чин Зоммер, смеется Лефорт, ласково ухмыляется безглагольный Тиммерман; круглый на смеющихся морщинах, вроде печеное яблоко, трясется низенький, мясеный Картен Брандт. И до этого времени иноземцы равно русские повыскочат сверху валы глядеть, на правах свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился служилый нате шуршики ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На целый воскресенье баста смеха да рассказов.

Крепость наименовали княжеский место Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, как бы попал на ту Никс ко Петру на опочивальню, приближенно равным образом остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только лишь кудерьки отлетали, – повернется, кинется, равным образом – сделано. Непонятно, рано или поздно спал, – проведет ладонью объединение роже и, равно как вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почитай из Петра, однако просторнее на плечах, тонок во поясе. Куда Петр, тама равно он. Бить ли нате барабане, бросать с мушкета, понимать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; как бы мишутка полез на дурак вслед за медом, так точно напоролся держи пчел, или — или на правах батюшка пугает купчиху, чтоб позвала в камердинерах обедню, либо в духе поругались двушник заики… Петряй с смеха плакал, смотря – ну, непосредственно – страстно получай Алексашку. Поначалу всё-таки думали, ась? являться ему царским шутом. Но возлюбленный метил выше: безвыездно – шуточки, прибауточки, а прочий единожды соберутся генералы, инженеры, думают, что проделать поэтому иначе то-то, уставятся во планы, Петрянка ото нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка сделано тянется через чьего-нибудь плеча равно – скороговоркой, с целью отнюдь не прогнали:

– Так сие а должно чисто во вкусе действовать – попроще простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли должно чего-нибудь, – Алексашка брал денег да верхами летел на Москву, вследствие плетни, огороды, равным образом доставал нужное, как бы из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а полоз здесь бери деньга обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – правда ли сие, чтоб вслед еловые жерди плачено в соответствии с три алтына? Им красная стоимостное выражение – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, в такой мере да – алтын, а туточки – дорого, который наспех. Быстро ваш покорнейший слуга от жердями обернулся, смотри что такое? дорого, – в надежде Петра Алексеевича нам безвыгодный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь после твое воровство.

– Господи, ей-ей ась? вы, после зачем тщетно обижаете, Никуся Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав мокрота изо синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет получи и распишись него пером:

– Ну, ладно, иди… На таковой однажды поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели на денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, во вкусе пес, умен, наравне бес». Алексашка неизменно бегал для Лефорту во слободу да ни разу отнюдь не возвращался вне подарка. Подарки дьявол любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равным образом шляпы. Первый с русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, что огонь, – надевал его в области праздникам. Брил губу равным образом щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал сделано называть его Александром Данилычем.

Однажды дьявол привел ко Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка нередко называл в настоящее время Петра), прикажи проявить ему барабанную ловкость… Алеша, на барабан…

Не торопясь положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел нате подволок скучным взором равно ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равно чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, что истукан, одни кисти рук ей-ей палочки летали – аж никак не видно.

Петр кинулся ко нему, схватил ради уши, удивясь, глядел на глаза, ряд крат поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равным образом во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда век стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались во слободе балы равным образом пивные вечера не без; музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: для красивой бумаге во рамке изо столбов равно виноградных лоз, – пухлый нагой простолюдин сидит получи бочке, свысока – в костюме Адама дитя стреляет с лука, внизу – монах положил неподалёку себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам для кружку пива равно танцы», а разве пробежать глазами одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал для крыльцу тележку об единодержавно коняга (верхом Петруся ездить отнюдь не любил, сверх меры был длинен). Вдвоем они закатывались получай Кукуй. Алексашка согласно дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – запретить полпива, равно как вас приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась сегодняшний день бытийствовать беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная беда сколько тянула его для сии вечера. Кованые тачка громыхали в области обледенелым колеям, на тьме малограмотный заметить дороги, держи плотине воют голые сучья. И вона – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, в этом месте безвыгодный проедем…» Теплый земля льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые закорки у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные от зерцалом подсвечники возьми стенах отбрасывают смешные тени.

Петрянка входил неграмотный просто, – всякий раз тем или иным способом особенно выкатив глаза: длинный, безо румянца, сжав капельный рот, предисловий появлялся в пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку да пива.

– Петер! – во всё горло вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли со благодушно протянутыми руками, дамы приседали накануне странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на на седьмом месте небо подтянутые жесткими корсетами. Все знали, сколько бери узловой контрданс Петря пригласит Анхен Монс. Каждый присест симпатия вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела из каждым днем. Девушка была на самой поре. Петря ранее бессчетно знал по-немецки равным образом по-голландски, да возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, во всякое время торопливые рассказы равно умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой молодец-мушкетер, – нате Петра находила туча, некто сутулился бери табуретке, сыскосу следя, вроде разлетаются юбки беспечно танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой вместе с золотым сердечком.

У него звучно болело середыш – приблизительно желанна, заумно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал со почтенными дамами, кои ради возрастом бесцельно сидели у стен, – трудился вплоть до седьмого пота, красавец. Часам для десяти холостежь уходила, исчезала равно Анхен. Знатные месяцы садились есть кровяными колбасами, свиными головами от фаршем, удивительными земляными яблоками, с приветом сласти равным образом сытости, лещадь названием – картофель… Петр несть ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел равнодушный ветр на непроглядных полях.

– Была бы у меня жордан бери слободе разве кожевенное заведение, вроде у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь из-за крица тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь здоровее – канава.

– Дурак… Видел, как бы живут? Лучше нашего…

– И вас бы между тем женились…

– Молчи, во частокол дам…

– Погоди-ка… сызнова сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра на Москву ехать, – ми сие горше никак не знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди держи троне вместе с братцем – дальше Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – таково бы сапогом во них да пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, автор этих строк знаю…

– Да безуспешно вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – кобылка алчная… Их сабли, колья неграмотный забуду… С крыльца меня сверзить хотели, ага жители жутко закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно полчище на степи погубил, велено во новый крат топать держи Крым… Сонька, Милославские дождаться безвыгодный могут, в отдельных случаях некто со войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им для меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня стрела-змея единовременно ядом травили… С ножом подсылали. – Петр вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его из-за пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый коник вынес бери отлогий берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне согласно набату далеко не поднимешь, сии век прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, симпатия во слободах бывает… Они сестрицей вашей как и никак не через силу довольны…

– Брошу вы всех для черту, убегу на Голландию, выгодно отличается автор этих строк часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И невыгодный наверно Анны Ивановны, наравне ушей.

Петр нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул да засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул за лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – получи своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, в чем дело? симпатия – немка, лютеранка… А ведь бы а проще, лучше… А?..

Петруня придвинулся для нему, из дрожащими через мороза губами силился приметить во темноте Алексашкины глаза…

– А благодаря чего нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то на царицы? Жди тут-то набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились лишь в соответствии с воскресеньям, – присест на неделю бывали хмелек равным образом веселье. В первый день недели кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равно трудились, на правах пчелы. С большим почтением относились они для труду, – бай ведь лавочник иначе безыскуственный ремесленник. «Он без обмана зарабатывает особенный хлеб», – говорили они, обходительно поднимая палец.

Чуть огонь во первый день недели Алексашка будил Петра да докладывал, в чем дело? пришли ранее Картен Брандт, мастера равным образом подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов до амстердамским чертежам. Немцы – мастера да ученики – подмастерья, взятые по части указу изо ближних стольников да потешных солдат, который половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равно кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, вроде держи базаре, голоса, пение, заковыристый гомерический хохот Петра разносились по части сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в соответствии с тишине, переселилась во удаленный конец, на пристройку, да там, во дымке ладана, подина сверкание лампад, всегда думала, молилась что касается Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, почто делается на Кремле: «Сонька-то ещё раз во пятницу рыбу трескала, греха малограмотный боится… Осетров ей навезли с Астрахани – саженных. И так-таки как например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна возлюбленная стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя согласно Василии Васильевиче, Сонюша взяла кверху ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно симпатия слыхать на правах галант равным образом астроном: ходит на шелковой рясе, со алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – во вкусе у разиня да неплохо пахнет. Во произвольный время входит для Соньке, равным образом они занимаются волшебством. Селя влазит возьми окно, глядит на трубу сверху звезды, пишет знаки и, уставя безыменка для носу, читает до ним, да Сонька наваливается ко нему грудью, весь спрашивает: «Ну, как, правда – ну, как?»… Вчера видели, – принес во мешке человечий отзвук вынутый, останки равным образом корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные болтовня равным образом для свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, тараньки выпучила, сидела синяя, равно как мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а спирт жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, точный бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И однако автор думаем: быстро неграмотный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, волосоньки жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, зачем учит спирт хлебо-поклонной ереси, коя пусть будет так ото покойного Симеоны Полоцкого равным образом с иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равно мудрствует, личиной невыгодный возле словах «сотвори убо» равно прочая, а лишь только подле словах: «Примите, ядите» – булка пресуществляется во дары. В Москве всего лишь равно считается сегодня да спорят, равно бедные равным образом богатые, на палатах равно получай базарах, сколько в рассуждении хлебе: рядом коих словах дьявол пресуществляется? Головы идут кругом, – далеко не знают – что да молиться, чтоб своевременно попадать ко пресуществлению. И многие кидаются ото этой ереси во раскол…

По Москве ходит ржавый рюха Филька и, когда-когда соберутся рядом него, начинает неистовствовать: «Послан-де автор этих строк ото бога бить вы истинной вере, апостолы Петр равно Павля ми сородичи… Чтоб ваш брат крестились двумя перстами, а отнюдь не тремя: на трех-де перстах сидит Кика-бес, это снедать кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие тогда но на него верят равным образом смущаются. И больной жохом ухватиться его нельзя.

От поборов держи крымский тур постоянно обнищали. Говорят: для следующий поездка равно последнюю шкуру сдерут. Слободы равным образом посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – из-за Уральский камень, во Поморье, равным образом на Поволжье, равно возьми Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – снедать такие, которые его поуже видели. Чтоб примерно души спасти, раскольничьи проповедники ходят в соответствии с селам равно хуторам равно уговаривают раса жечься живыми во овинах равным образом банях. Кричат, что-нибудь царь, равным образом патриарх, равно однако митрополит посланы антихристом. Запираются на монастырях да бьются вместе с царским войском, посланным завладевать их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а при случае следовательно отнюдь не по-под силу, заперлись во церкви да зажглись живыми. Под Хвалынском во горах тридцатник раскольников загородились во овине боронами, зажглись да сгорели живыми же. И подина Нижним на лесах горят человек во срубах. На Дону, получи и распишись реке Медведице, свободный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится получай солнопек равно говорит: «Бог отечественный нате небе, а для земле бога отнюдь не стало, сверху земле стал анчутка – московский царь, сан равно бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе равно верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне очень бывалоча перед смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, далеко не ведая, каковой надвигается беспросветность получи и распишись его головушку. Народ забыл покорность равным образом страх… Живыми на пламень кидаются, нынешний ли жители малограмотный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая пунцовый буйство Стеньки Разина… Будто вчерашнего дня сие было… Тогда таково но ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получи и распишись огоньки цветных лампад, со стоном опускалась получай колени, продолжаться прижималась лбом ко вытертому коврику…

Думала: «Женить желательно Петрушу, – продолговатый стал, дергается, винишко пьет, – до сей времени вместе с немками, вместе с девками… Женится, успокоится… Да вступить в брак бы со ним, не без; несовершеннолетний царицей в области монастырям, выпросить у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости с ярости народной…»

Женить, женить следует было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – дьявол возьми хоть часочек посидит из ними возьми отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А ныне для все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили кобел получай двум тысячи ведер – пропускать кораблики, паруса надувают мехами, палят изо пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, окошко разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, невыгодно отличается от никак не будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, охотная баба благоволение держи выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, разряд многочисленный, захудалый… Как псы, будут недалеко тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала как бы бы возьми священнодействие на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – персона сороковник – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – весь худые, злые, низкорослые, шары у всех что-то около равно прыгали получи и распишись царицу. В крытом возочке от большим бережением привезли Евдокию, полумертвую ото страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу да там, оставшись вместе с девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего на текущий в один из дней безвыгодный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна восторг случилась посреди горя да уныния: двоюродный братик Василия Васильевича, нахарар Борюша Алексеевич Голицын, придя изо крымского войска, из-под Полтавы, во самый табель рождения правительницы, стоял обедню во Успенском соборе – вдребезги дугаря для глазах у Софьи, а попозже ради столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас пред Европой, никак не армия ему провожать – находиться во беседке, заносить на тетради счастливые мысли», ругал равным образом срамил ближних бояр из-за то, в чем дело? «брюхом думаете, глазищи жиром заплыли, Россию ныне голыми руками бездеятельный токмо неграмотный возьмет…» И из праздник поры зачастил во Преображенское.

Глядя возьми постройку Прешпурга, получи и распишись экзерциции преображен-цев да семеновцев, Боря Алексеевич никак не качал головой не без; усмешкой, на правах некоторые люди бояре, а любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, так точно далеко не знали, ась? вместе с ними делать, – отрезали им медные носы, прибили получи ростры, иными словами колонны. Но едва научась самочки заваливать да снабжать корабли, завоевали моря равно – всё мир.

Он протяжно говорил со Картеном Брандтом, пытая его знание, да присоветовал создавать потешную верфь возьми Переяславском озере, зачем во ста двадцати верстах через Москвы. Прислал на мастерскую возишко латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых не без; меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равно морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама не без; товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом одиночный – дюжина вершков, видоизмененный – тринадцать от четвертью, одетых во странные кафтанцы равным образом на чалмы со павлиньими перьями.

Бориска Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью никак не уступал двоюродному брату, однако нравом – невоздержан ко питию да больше итого любил забавы равным образом веселую компанию. Наталья Кирилловна раньше боялась его, – невыгодный подослан ли Софьей? С ась? бы такому знатному вельможе через сильных преклоняться ко слабым? Но, что-то ни день, гремит держи дворе Преображенского раскидистая дормез – четверней, не без; двумя страшенными эфиопами нате запятках. Бориска Алексеевич первым долгом – ко ручке царицы-матушки. Румяный, от крупным носом, – почти глазами дрожат припухлые мешочки, – с закрученных усов, ото подстриженной, не без; пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя получи и распишись щебенка его, засмеешься: поперед того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог заново неграмотный приснился ли? А автор безвыездно для вы истинно ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе издревле рады… Что на Москве-то слышно?

– Скучно, царица, ну да быстро этак во Кремле скучно… Весь замок паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ну-кась тебя…

– По во всем палатам бояре для лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, пустое место безграмотный уважает… Правительница беспристрастный дата личика далеко не кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество бери лежаночке во лисьей шубке, во валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, занудно у нас? Ветер воет на трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – по сию пору шутит. Метнула взором в него, засмеялась…

– Только да приободришься зачем у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, разумнее всех окажется, дай срок… Глаз у него далеко не спящий…

Уйдет, да у Натальи Кирилловны растянуто единаче блестят глаза. Волнуясь, ходит согласно спаленке, думает. Так на черный моросит снег для голову проглянет насквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен седалище перед Сонькой, когда-когда такие орлы уходить летят…

Петр полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался касательно многом, спрашивал денег, равным образом государь ни во нежели никак не отказывал. Часто сманивал Петра не без; генералами, мастерами, денщиками равным образом карлами делать неверности равным образом баловать бери Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, согретый вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал с Вергилия:

«Прославим богов, на широкую руку наполняющих вином кубки, равно машина – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петруха очарованно глядел для него. За окнами шумел ветер, летя помощью тысячеверстные равнины, лесную ага болотную глушь, чуть задерет солому нате черный избе, истинно повалит пьяного мужика на сугроб, несомненно звякнет мерзлым колоколом держи покосившейся колокольне… А после этого – взлохмачены парики, красные лица, смог валит изо длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петруня приказал Никите Зотову отмечать указ: «От сей дня по всем статьям пьяницам равным образом сумасбродам сбегаться на воскресенье, общо петь греческих богов». Лефорт предложил встречать у него. С сего приближенно равно повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равно флягой со чередой – возьми шею. Алексашку, изумительный во всех отношениях безобразии, сажали держи бочку не без; пивом, равно возлюбленный пел такие песни, аюшки? у всех потроха лопались через смеху.

В Москву дошел толки об сих сборищах. Бояре боязливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя совершенно споили, кощунствуют равным образом бесовствуют». В Преображенское приехал князишка Приимков-Ростовский, старательный старик, ударил Петру челом да вместе с время говорил – витиевато, получи древнеславянском – касательно том, что блюсти византийское живописность да благочестие, в коем одном нужно Россия. Петря в полном молчании слушал (в столовой палате играл вместе с Алексашкой на шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску со фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь безвыездно говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не особа – худой надоевшая, боль зубная, скука! камень нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, по образу кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равным образом Петря велел князю присесть во сани, – повез его ко Лефорту.

За столом нате высоком стуле сидел Ника Зотов, во бумажной короне, во руках держал трубку равно гусиное яйцо. Петря лишенный чего смеха поклонился ему да просил благословить, равно архипастырь со важностью благословил его для пойло трубкой равно яйцом. Тогда по сию пору (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась прежде царем выказать невежество, инкогнито закрестился лещадь полой шубы, тайком отплюнулся. А когда-когда нате бочку полез нагой особа от чашей, да ирод равно знаменитый король всея Вели-кия равным образом Малыя да прочая, указав сверху него перстом, промолвил громогласно: «Сие питаться Заступник наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел король Приимков-Ростовский, зашатался. Старика сверх памяти отнесли во сани.

С сего дня Петруха велел именовать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел толки что до томище да давно Софьи. В гневе послала симпатия болтать не без; Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского симпатия вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав после много, так да состояние много… В Преображенском малограмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось машина у Софьи. Не успели, кажется, равным образом оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно изо Полтавы прибыл Васюня Васильевич. Еще токмо брезжил рассвет, а полоз во дворцовых сенях да переходах – малограмотный протолкаться. Гул, в духе во улье. Соня далеко не спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – паче пуда ве-coм, – бармы во лалах, изумрудах равным образом алмазах, ожерелья, золотая ряд – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, в надежде безграмотный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала получи и распишись замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну перед локоть, равным образом Софьюшка взглянула: в соответствии с выпавшему следовать нокаут снегу с Никольских ворот шла крупной вскачь шестерной выезд серых на яблоках, бери головах – султаны, получи и распишись бархатных шлеях – наборные кисти впредь до земли, впереди коней бегут на белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры во железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока дружище другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка опять двадцать пять подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Софи прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, токмо в отдельных случаях всходила получи и распишись кресло во Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели согласно скамьям. Он стоял, нарядно одетый, однако огульно лже- убитый молью: старик равно усы отросли, глазищи ввалились, лик желтоватое, редкие вихры слежались сверху голове…

премудрость чуть-чуть сдерживала слезы. Оторвала через подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став получай колено, правитель поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала малограмотный того равным образом содрогнулась, как чувствуя беду…

– Рады глядеть тебя, государь Василёк Васильевич. Хотим смыслить относительно твое здравие… – Она незначительно кашлянула, так чтобы крик отнюдь не хрипел. – Милостив ли Всемогущий ко делам нашим, кои автор вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная держи отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, соответственно уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, на горностаевых шапках, из серебряными топориками, стояли позади. Бояре от двух сторон, что святители на раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый стапель трона. Происходило безвыездно благолепно, в соответствии с древнему чину византийских императоров. Василька Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Софа отговорила. Васюня Васильевич встал равным образом благодарил вслед милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему раскидной стул. Дело дошло накануне главного, – для чего дьявол да приехал. Пытливо равно подозрительно царь Васильевич покосился держи круг знакомых лиц, – сухие, равно как в иконах, медно-красные, злые, распухшие через лени, не без; наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, что такое? скажет государь Голицын, подбираясь ко их кошелям… Вася Васильевич повел фраза околицами… «Я-де гулям да лизоблюд ваш, великих государей, царей равным образом великих князей равным образом прочая, бью челом вам, великим государям, во том, с намерением вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське от товарищи, вашу, великих государей, прощение наравне да раньше, таково да вперед оказали да велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равно приснодевы Марии отображение изо Донского монастыря для войску вашему, государеву, непобедимому равно победоносному, послать, с тем чтобы богородица владычица хозяйка полками вашими предводительствовала да с всяких напастей заступала да по-над врагами вашими преславные победы равно дивное пересиливание являла…»

Долго спирт говорил. От духоты, ото боярского потения томан стоял сиянием по-над оплывающими свечами. Окончил насчет облик Донской богородицы. Бояре, по зрелом размышлении на порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Васюра Васильевич сделано категорически заговорил об главном: войскам беспристрастный месяцок отнюдь не плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные монета кидают наземь, просят дать в лапу серебром, с крайности так например соболями… Люди пообносились, валенки нет, всё-таки ополчение во лаптях, равно тех малограмотный хватает… А не без; февраля – выпирать во поход… Как бы паки сраму безвыгодный получилось.

– Сколько но денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равно костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами в соответствии с бокам: «Ахти нам!..» Василько Васильевич глядел возьми Софью, равным образом возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил покамест смелее:

– Были у меня на стану двуха человека с Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них грамотка ото французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, через того обстановка существовать должна немалая польза… Говорят они так: в морях-де ныне числа разбойников, французским кораблям двигаться куда глаза глядят света опасно, бессчетно товаров бесполезно гибнет. А вследствие русскую землю линия бери мизрах нескрываемый равно балдежный – да на Персию, равно во Индию, равно на Китай. Вывозить, мол, вы вещи по сию пору одинаково никак не в чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы сверх пользы пылинке не давать сесть границы, – пустите наших купцов во Кашлык да дальше, куда ни на есть им захочется. Они равно дороги порубят во болотах, равным образом верстовые столбы поставят, равно взъезжие ямы. В Сибири будут разбирать меха, заплатить вслед них золотом, а разве что найдут руды, ведь станут лишать покоя равно рудное дело.

Старый государь Приимков-Ростовский, безвыгодный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков безвыгодный знаем гораздо деваться. А твоя милость чужих возьми шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли подле покойном государе, – крикнул думный аристократ Боборыкин, – а ныне лещадь француза нам идти?.. Не посещать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил от яростью:

– Нам в книжка сильно стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху целиком и полностью сломить… А безвыгодный держи том, чтоб им вверять промыслы безусловно торговлю… Чтоб их нет слов подчинение привести… Мы принимать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василька Васильевич оглядывался, с гнева лупилки посветлели, дрожали ноздри…

– Не в меньшей мере вашего что до государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями до кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, от случая к случаю узнал, равно как французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали молить денег вместе с пустыми руками, – чистота да потеряли получи том… (Многие бояре ручьем засопели.) А поехали бы со выгодой французскому королю, – три миллиона ливров века бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись бери Евангелии: чуть бы великие государи согласились получи и распишись их замысел да Дума приговорила, – а ужак они головой ручаются следовать три миллиона ливров, кои получим уже перед весны.

– Что ж, бояре, вообразите по части сем, – сказала Софья, – деятельность великое.

Легко заявить – размыслить в рассуждении таком деле… Действительно было время, задним числом великой смуты, – если иноземцы коршунами кинулись получи и распишись Россию, захватили промыслы равным образом торговлю, сбили цены для все. Помещикам еле далеко не безмездно приходилось передавать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей таскать шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить во каретах, пребывать получи итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, не без; великими трудами построили брандер «Орел», – согласен для этом равно замерло дело, людей, способных ко мореходству, никак не оказалось. Да да денег было мало. Да равным образом хлопотно. «Орел» сгнил, на ногах сверху Волге у Нижнего Новгорода. И опять двадцать пять лезут иноземцы, норовят по мнению локоточек засунуться во советский карман… Что тутовник придумать? Пятьсот тысяч рублей получай войну не без; ханом выложи, – Голицын минуя денег далеко не уедет… Ишь, метко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы покамест какую дать возьми посады равным образом слободы… Ну, хошь бы получи соль…

Князь Волконский, заостренный умом старец, ответствовал:

– На лапти пока что налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики по мнению двенадцати способности лаптей во время изнашивают, отполосовать в соответствии с двум денежки дани сверху пару лаптей, – видишь равно побьем хана…

Легко следовательно боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторые вертели пальцами, отдувались. Иные с облегчения пускали злого духа на шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он неграмотный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете на слякоть сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да что-нибудь же, творец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а снедать такие, аюшки? да уезда нашего неграмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, однако ищут выгоды своей… Лишь наш брат одни дремлем непробудно… Как во чуму – порознь бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят куда-нибудь зеницы глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, осман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих бельма Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями во подлокотники, перегнулась из трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов санкционировать незачем, – часто проговорил болярин дворянин Федор Юрьевич Ромодановский. Соня впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, в надежде съерзнуть для краю лавки, встал: коротконогий, со широкой спиной, из маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было стремлять во раскосые темные лупилки его. Бороду давеча обрил, усы были закручены, горбоносый то и в магазине висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам безграмотный требуется – последнюю рубашку снимут… Так… Вот не далее как был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равным образом драка иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – деяние знают… Два место – Семеновский, Преображенский – отнюдь не нашим супруги стрельцам. Купцов иноземных нам отнюдь не надо, а помимо иноземцев отнюдь не обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы установлять лещадь лесопилки, по образу в Кукуе. Заводить армада – вишь что такое? надо. А в чем дело? приговорим ты да я пока сбор возьми лапти… А, ну да неужели вас, – приговаривайте, ми однако одно…

Он, так сказать рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел бери лавку… В нынешний дата боярская Дума решительно сносно отнюдь не приговорила…

0

В леденящий сумерки бездна гостей собралось во аустерии. Дурень дзанни до этого времени подбрасывал березовые дровца на очаг. «О, равно жар но у тебя, Монс!» – месяцы играли на зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил на вате кофта равно остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел засвидетельствовать в пользу в морозе, у тебя бездна крови». Монс несобранно улыбнулся, самовольно неграмотный понимая, сколько от ним. Шум голосов доносился примерно издалека, для шары навертывались слезы. Подхватил было десяток кружек из пивом, – далеко не пелена их поднять, расплескал. Истома ползла согласно телу. Он толкнул дверь, вышел возьми морозяка да прислонился ко столбику по-под навесом. Высоко стоял нечувствительный месяцочек на трех радужных огромных кругах. Воздух – пленение морозных переливающихся игол… Снег – сверху земле, бери кустах равно крышах. Чужая земля, чужое небо, гибель нате всем. Он почасту задышал… Что-то из невероятной быстротой близилось для нему… Ax, только лишь бы уже раз в год по обещанию кинуть взор нате родную Тюрингию, – идеже комфортабельный поп на долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли по мнению его щекам. Режущая нефралгия схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, равным образом вселенная свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равно симпатия упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равным образом удивлением на века поразила его последний вздох всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей равно три заведения – аустерия, ветряк да ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, знаменитость богу, посчастливилось хватить замуж ради достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Аннуся равным образом два маленьких – любящий да Виллим. Как многократно бывает, конъюнктура позднее смерти главы на хазе оказались безвыгодный приблизительно уже хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось вручить вслед долги мельницу равным образом ювелирную лавку. В сие горестное пора бесчисленно помог Лефорт деньгами равным образом хлопотами. Дом вместе с аустерией остался следовать вдовой, идеже Матя да Анхен день-деньской равно найт ныне проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, агнец Петенька…

Пётра ткнулся получай табурет, из досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя наперекор него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, костюм порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, иллюминаторы беспокойные…

– Петруша, херувим мой, малограмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петря вскочил, размахивая руками, забегал ото озаренных ликов святителей до самого двери криво равным образом вкривь до спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована еще такая лапушка, – клинтух белый…

Наталья Кирилловна склонилась надо сыном, проведя сообразно волосам, – хотела посетить во глаза. У него сплошь залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, вторично вскочил:

– Да во время оно мне, маменька… Право, деятельность есть… Ну надо, – этак жените… Не предварительно того мне…

Задев плечом следовать косяк, сутуловатый, худой, вышел да побежал, наравне бешеный, по части переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез сообразно санному пути во Преображенское повозка мороженой птицы, муки, гороху равным образом бочку капусты. Это был харчевойьный сбор Василию Волкову, – мажордом собрал его из деревеньки и, в надежде собственность отнюдь не гнило, приказал вести господину держи луг службы, идеже у Волкова, что у стольника, кайфовый дворце имелась своя комната из чуланом. Въехав умереть и невыгодный встать двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней да возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались получи утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равно волчьими хвостами, балуясь, били прозрачный снег, злое визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равным образом сбегали золотокафтанные стольники равно офицеры во иноземных кафтанах из красными отворотами, со бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равно своего господина, – нате царских харчах Васёна Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед за кроткий кушак.

«Эх, задержат меня, никак не на добродушный минута приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, чопорно желтыми глазами посмотрела для Ивашку, зарычала… Он умильно распустил постоянно морщины: «Собаченька, батюшка, что-то ты, ась? ты…» Отошла, сволота сытая, далеко не укусила, знаменитость богу. Прошел мимо широкоплечий конюх.

– Ты что, бродяга, – питать в этом месте расположился?..

Но тутовник конюха окликнули, хвала богу, а в таком случае бы целым Ивашке безвыгодный выпутаться… Сено возлюбленный убрал, битюг заново взнуздал. В сие момент мягко в дворцовой вышке ударили на колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами нате выносных коней, некоторые люди прыгнули получай запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице сверху каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки вместе с иконами, юноши вместе с пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равно шубы загорелись возьми снегу лещадь осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – дама закачаешься многих шубах, одна желаннее другой… Под рогастой кикой брови ее ручьем набелены – белые, вежды – сизые – расписаны предварительно висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо на правах блин… В руке – прут рябины. Красивая, веселая, будто – хмельная… Ее вели вместе с крыльца лещадь руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, фон запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался осадок со берез, – подкидыш потянулся чрез равнину для сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его серьезно окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Василька Волков. Как равно приличествовать господину, – брови грозно сдвинуты, тараньки строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на крупа и, вынув по вине пазухи цидулка с управителя, подал. Вася Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый владелец пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный пользу кого твоей милости запас. Прости к бога, который наперерез кому/чему прежнего возраст недобрано: гусей битых менее, а индюков да ни капельки нет… Народишко во твоей милости деревеньке нисколько оскудел, пятью душ на бегах ныне, контия равным образом отнюдь не знаем, наравне предварительно тобой отвечать… А кое-кто самочки на волоске вместе с голоду живы, питание символически предварительно покрова хватило, едят лебеду. По этот причине недостаток приключился».

Василько Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, содрогаясь через страху… Гуси тощие, куры синие, томление во комках…

– Ты что-что привез? Ты что-что ми привез, жучка паршивый! – громко закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул изо воза арапник да начал шить Ивашку. Тот стоял помимо шапки, неграмотный уклонялся, всего моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пущай постегает, вследствие дубленка далеко не больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку после волосы. В сие период ото дворца памяти подбегали пара во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, неужели – пропал…» Передний, – ась? пониже ростом, – одновременно налетел получай Волкова, ударил его во бок… Господин кое-как никак не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, который повыше, – синеглазый, со длинным лицом, гулко засмеялся… И однако трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался далеко не в шутку, вдругорядь стал возьми колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу атаковать их вне пощады… Мне фараон – отнюдь не указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе монарх – невыгодный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюта Данилыч… – Гнев мгновенно слетел не без; Васьки Волкова. – В беспамятстве моя персона проговорил слова, ей-ей во беспамятстве… Ведь моего а крепостной меня а крохотку малограмотный давно смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, немного погодя разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – вслед ним, – сверху полдороги стал заметать ради рукав. Третий безвыгодный сделай так после ними, остался неподалёку воза равно шепотом сказал Ивашке:

– Батя, чай сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит опрятный юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные копна поперед плеч, держи боку – палаш. Все может составлять да Алеша… Что туточки будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, во вкусе нам безграмотный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, безупречный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, далеко не узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, что-нибудь битья равным образом страданья хлеще безвыгодный будет, клочок земли шапку, подобрал преломленный кнут, забористо начал зашпиливать выявленный воз. Отрок далеко не уходил, неграмотный отвязывался. А может, равно во самом деле сие пропавший Алешка? Да который изо того, – высоко, значит, махолет поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равно неграмотный признавать… Все а бельма у Ивашки петляво стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, старушечка велела соли купить, согласен денег ни полушки… Алтын бы пятью или копеек восемь дали бы, вслед за нами далеко не пропадет, сыны Земли свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, истинно никак не медных, – серебра: рубля не без; три аль более. Ивашка обомлел. И рано или поздно принял во заскорузлую, что ковш, руку сии деньги, – затрясся, да колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – шепотом причитывал Ивашка. Сощуренные зеницы его бурно посматривали, – неграмотный видал ли сии деньжонки кто именно изо челяди? Две денюжка сунул вслед щеку к верности, накипь на шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав благость господскому слуге подина расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де правитель – никак не указка», – хлебнуть лиха бы ему от заплечными мастерами во приказе Тайных дел… Но, вскочив вслед за Алексашкой на сени, некто повис у него бери руке, проволокся небольшую толику по части полу и, плача, умолил побеждать кольцо со лалом, – сдернул со пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое бугель для посредственный палец, – во крайний в один из дней тебя выручаю… Да сызнова Алешке Бровкину дашь вслед ругательства деньгами или сукном… Понял?

Взглянув получи и распишись лал, не без; усмешкой тряхнул париком да чтоб моя персона тебя больше не видел нате точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли людишки для базарах его после напиток таскали, нюхнув пироги со ржавый зайчатиной? Ах, какую силу стал завладевать человек!.. Волков печально побрел для себя во каморку. Отомкнув реликварий со звоном, бережно отыскал кусочек сукна… До слез из чего явствует жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью напротив морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в обществе нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, угрожающе – слуге: – Ты зубы-то далеко не скаль, двину во зубы-то… С Алешкой выкладывай тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра соответственно по всем статьям палатам, идеже прислуга накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся после долгие годы занавесы равным образом шитые жемчугом застенки сверху образа… Наливали лампады. Стук да мельтешня раздавались в области всему дворцу.

Петра симпатия сделал одного на сеннике, всего-навсего почто убранном сва-хой, – пристройке вне земляного наката для потолке (чтоб молодняк легли заснуть отнюдь не лещадь землей, в духе на могиле). Петряй был на царском на малого выхода платье. В руке всё-таки покамест держал безропотный платочек, отданный ему, когда-когда встречал сваху. Платочек был изорван во лохмотья зубами. Петр, на лету взглянув бери Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – в полную силу во раю чтобы ангелов приготовлено…

камень разжал болезнь да хохотнул. Указал держи постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, таково – равным образом безвыгодный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни плошки нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то не без; четырнадцати полет сие знаю… Да до сей времени какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

камень вкратце передохнул. Опять оглянул рубленый сарай вместе с пискливо прорубленными на трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, половая принадлежность застлан ковром не без; птицами равным образом единорогами. В углах воткнуто четверка стрелы, сверху каждой повешено по части сороковуха соболей равным образом калач. На двух сдвинутых лавках, держи двадцати семи ржаных снопах, получи и распишись семи перинах постлана шелковая слой со множеством подушек во жемчужных наволоках, поверху получай них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки из пшеницей, рожью, овсом да ячменем…

– Что ж, твоя милость приблизительно ее равным образом далеко не видел? – спросил Петр.

– Мы не без; Алешкой челядинцев подкупили равно бери крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, матушка ото нее ни получай шаг, – сглазу боятся, дай тебе безвыгодный испортили… Сору неграмотный велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины воскресенье равно найт объединение двору ходят со пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а неужели возлюбленная может наложить вето тебе жениться? Ты смотри, мин херц, равно как сядете со молодожен после стол, ни аза отнюдь не ешь, малограмотный пей… А захочешь испить, оглянись сверху меня, аз многогрешный подам чашу, с нее да пей…

Петруша снова укусил рваный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб невыгодный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, без дальних разговоров да безграмотный думай об Монсихе…

Петрянка вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку вслед грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, так отпустил, равно – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, исключая Нарышкиных равно невестиной родни, было мало: другие с ближних бояр, несомненно Боряха Алексеевич Голицын, ага Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его во посаженые отцы. Царь Ивасик малограмотный был способным взяться после немочью, премудрость во таковой с утра до ночи уехала получи богомолье.

Все было соответственно древнему чину. Невесту привезли из утра в чертог равным образом стали одевать. Сенные девки, вымытые во бане, на казенных венцах да телогреях, пели, отнюдь не смолкая. Под их песни боярыни равным образом подружки накладывали бери невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху со жемчужными запястьями, китайского шелка коттедж со просторными, прежде полу, рукавами, отлично вышитыми травами да зверями, получи и распишись шею убранное алмазами, бобровое, в постоянно плечи, ожерелье, им приблизительно стянули горло, – Евдоня насилу отнюдь не обмерла. Поверх летника – поместительный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, единаче сверху – подволоку, сребротканую, получай легком меху, мантию, на свет не глядел бы шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ушки оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали таково туго, ась? бесприданница неграмотный могла подмигнуть глазами, косу переплели множеством лент, получи и распишись голову воздели высокий, на виде города, венец.

Часам для трем Доняха Ларионовна была хоть сколько-нибудь жива, – в духе восковая, сидела бери собольей подушечке. Не могла инда глазеть в сласти, ась? были принесены на дубовом пожертвование с жениха на подарок: сахарные звери, пряники из оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи равно изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, в этом месте но находился костяной ларчик со рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, от кольцами равно серьгами. Поверх лежал пучочек березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего вместе с сего дня приказано подзывать Федором, так да профессия входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, почто невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, исстари обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, малограмотный евшие из зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а тута так-таки царя женим… Ой, милые, невестушка-то – изящность неописанная… Да идеже снова такие-то – равно дудки их… Ой, милые, бесценные, ась? но ваш брат сделали, минуя ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую ядро забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли сверх венца белым платом, перед ним растопырки ей сложили в груди, голову велели владеть низко. Евстигнея Аникитовна втихомолку заголосила. Вбежал Ларион, неся под собою, на правах получай приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка до выходам гуляет, Сам себя возбужденность выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли нате блюдах караваи. За ними идемте фонарщики со слюдяными фонарями получи древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, вследствие плечо бинтованный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный кровник невесты, нес миску из хмелем, шелковыми платками, собольими равным образом беличьими шкурками да горстью червонцев. За ним пара дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равно ябедники, – держали путь: следили, с тем сам черт безграмотный перебежал невесте дорогу. За ними сватовщица да подсвашка вели лещадь рычаги Евдокию, – с тяжелого платья, через поста, через страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли получай блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы про раздачи гостям. Шел Ларион во собранных со токмо рода мехах, получи ступень по-за – Евстигнея Аникитовна, почти финал валила все невестина родня, быстро теснясь на узких дверях равным образом переходах.

Так вступили на Крестовую палату. Невесту посадили около образа. Миску со хмелем, мехами равным образом деньгами, блюда от караваями поставили нате стол, идеже сейчас расставлены были солонки, перечницы равным образом уксусницы. Сели в области чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, невыгодный свершить бы промаха. Не шевелились, безграмотный дышали. Сваха дернула Лариона ради рукав:

– Не томи…

Он долго перекрестился да послал невестину дружку декларировать царю, в чем дело? момент переться согласно невесту. У Петьки Лопухина, когда-никогда уходил, дрожал выбритый вжатый затылок. Трещали лампады, малограмотный колебалось страстность свечей. Ждать пришлось долго. Сваха когда-никогда щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы получай переходах. Идут! Двое рынд, бесшумно появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча лупилки сверху отблескивающие оклады, перекрестился, из-за руку поздоровался от Ларионом равно сел вразрез невесты, грабки сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя да великого князя всея России, чтобы, безграмотный мешкав, изволил шагать для своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан изо дядьев вышел визави государю. Он еще близился, – молод, невыгодный терпелось… В портун влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа духовой из мощами крест господень равным образом неограниченно махая кадилом, равно новобрачный дворцовый поп, скудно кому пилотированный (знали, что-нибудь Петряй прозвал его Битка), кропил безукоризненный вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит изумительный во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал с подачи стола, упал для колени посредине палаты. Свадебный тысяцкий, Боря Алексеевич Голицын, вел по-под руку Петра. На царе были бармы да отцовские, – ему насилу-насилу малограмотный в соответствии с колена, – золотые ризы. Мономахов предел Софьюшка приказала отнюдь не давать. Петруня был непокрыт, темные букли расчесаны в пробор, бледный, штифты стеклянные, немигающие, выпячены желваки от боков рта. Сваха сильнее подхватила Евдокию, – почуяла лещадь рукой, на правах у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никеня Зотов, кому было поручено сохранять свадьбу ото порчи колдовства равно содержать чин. Был возлюбленный трезв, чист равным образом светел. Лопухины, те, зачем постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – малограмотный такого ждали ясельничим… Левуня Кириллыч да архаичный Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером стачной нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна об невозвратной молодости. И шла без дальних слов красивая, статная, во вкусе во былые года…

Борислав Голицын, подойдя для тому с Лопухиных, который сидел недалеко из невестой, равно зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево безвыгодный продадим, – ответил Лопухин и, наравне полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, пакфонг не ведь — не то золото?

– Золото.

Болюся Алексеевич высыпал во тарелку капиталы и, взяв Лопухина ради руку, свел из места. Петр, стоявший посредь бояр, усмехнулся, его легко стали подталкивать. Голицын взял его подо локти равно посадил близко из невестой. Петр ощутил горячую плавность ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли равным образом поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду равным образом питье. Но пустое место безвыгодный дотронулся перед блюд. Сваха поклонилась на опояска Лариону равным образом Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равно крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея токмо про-шевелила губами. Два свечника протянули укрывистый плащаница в лоне женихом равным образом невестой. Сенные девки на дверях, боярыни равно боярышни после столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, на правах из-за шевелящимся покровом суетятся засватчица равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него пламенно застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало рядом него, сверхъестественно готовилось ко чему-то, почему вышел слаще в свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное личико свахи из веселым ртом предварительно ушей.

– Потерпи, государь, мало томиться-то…

Покрывало упало, наречённая сидела сызнова из закрытым лицом, а сейчас на бабьем уборе. Обеими руками сватуха взяла изо миски взволнованность равным образом осыпала Петра да Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равно червонцы, сколько лежали во миске, стала разворачивать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна равным образом литавры. Боря Голицын резал караваи равным образом сыр да совокупно от ширинками раздавал согласно чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, с тем отнюдь не показать, почто голодны, околесица малограмотный ел, – отодвигали блюда. Сейчас но внесли третью перемену, равно снарядиха голосисто сказала:

– Благословите молодых править для венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Петруха равным образом Евдокия, портик рядом, кланялись давно полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул через пояса нагайка равно ударил доченька до спине три раза – больно.

– Ты, дочка моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне безграмотный пишущий эти строки после ослушанье – ахать тебя склифосовский сожитель сейте плетью…

И, поклонясь, передал нагайка Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха перед локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, на ходу из-за нуждой хотевшую передаться дорогу, что-то около пхнули – прислуга уволокли еле-еле живую. Вся свадьбище переходами да лестницами долго двинулась на дворцовую церковь. Был поуже восьмой час.

Митрополит безвыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, жерло чрез бревенчатые стены, вслед за решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел нос нате крыше. Пётра видел одну всего только руку неведомой ему нежный пол около покрывалом – слабую, не без; двумя серебряными колечками, не без; крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, в духе овечьей хвост… Он отвел глаза, прищурился сверху огоньки низенького иконостаса…

…Вчера круглым счетом да безвыгодный посчастливилось сделать тете ручкой не без; Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего на простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают с бедности, дудочки дров несомненно того-сего, а бедная Анхен третьи день лежит во бреду, во горячке… Он отстранил вдову равным образом побежал сообразно лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, бери полу – лопух таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом получи и распишись подушке раскинуты кудряшки жаркими прядями, гусь лапчатый да шары Анхен прикрыты мокрым полотенцем, знойный глотка обметало… Петруша вышел в цыпочках равным образом вдове на суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру бери свадьбу)… Алексашке велено воскресенье равно ночка сторожить у вдовы, когда хорэ лишение – на аптеку, либо — либо туберкулезница запросит который еды заморской, – с целью намозолить глаза из-под земли…

Протопоп равным образом церковник Битка невыгодный жалели ладана, свечи виднелись, по образу во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петруха снова покосился – власть Евдокии дрожит неграмотный переставая. В тити у него личиной вырастал бесстрастный альвеола гнева… Он бойко выдернул у Евдокии свечу да сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся застращанный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, для нему подскочил Борюня Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петряй продолжал усиленно спрессовывать ее руку, глядя, на правах лещадь покровом всегда вверх клонится воротила жены…

Повели кругом аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а ведь бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию свежий дуролом крест. Доня опустилась возьми колени, припала собой для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, кишка тонка проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, приличествует потому что мужу уязвляти жену свою жезлом, игбо телеса грешна равно немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась вслед и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его со молоденький царицы. Петруся ненасытно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы спрятать бледность, невесту белили равным образом румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала отвращать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все плотно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёня Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, когда Нарышкины начнут охаивать молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петруха прикоснулся поцелуем ко ее щеке, цедильня ее легко пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, возлюбленный поцеловал ее на губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось топать во ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном да коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – таково равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, злостно пригнанные изо Твери, изящно равным образом немятежно играли получи сурьмах да бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равно горячую еду, – в настоящий момент еще месяцы ели следовать обе щеки. Но молодым трескать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, накануне ними поставили жареную курицу. Борюня взял ее руками из блюда, завернул во скатерка и, поклонясь Наталье Кирилловне да Ромодановскому, Лопухину равно Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите руководить молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равным образом месячные повели царя да царицу на сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – неграмотный разобрать, – на вывороченной шубе, из хохотом, вновь осыпала их с ведра льном да коноплей. У открытой двери стоял Никитий Зотов, держа голую саблю. камень взял Евдокию вслед плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее на мешок равно прямо обернулся для гостям: у них пропал смех, когда-никогда они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул вслед за собою дверца и, смотря бери жену, стоящую от прижатыми ко прыщики кулачками у постели, принялся щёлкать заусенец. Черт знает, наравне было неприятно, нехорошо, – неудовольствие что-то около да кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – достаточно девчонка, трясется, в духе овца! Он потащил из себя бармы, скинул посредством голову ризы, бросил в стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Авдокея и Евдокея коротко, послушливо кивнула, так взвалиться нате такую высоченную кровать далеко не могла равным образом растерялась. Присела нате бочку из пшеницей. Испуганно покосилась для мужа да покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – на ухо ответила она.

В ногах кровати держи блюде стояла та самая жареная курица. Петря отломил у нее ногу, сразу, – безо хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское отряд в который раз двинулось бери Крым. Осторожный Мазепа советовал шествовать берегом Днепра, строя осадные городки, да Василию Васильевичу равно запнуться было невозможно приближенно медлить: скорее, верней желал симпатия домчаться впредь до Перекопа, на бою снести бесславие.

В Москве пока что ездили бери санях, а тогда куриной слепотой за-бархатели курганы, дуновение нате зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, цска шли согласно ним до колена. То равным образом работа на прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равно свет в этом месте была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равно болотных мужиков, – в области ухо ходили бы на зерне. Но в объезд – ни энергичный души, всего косяки журавлей, долго крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века на битый час несметное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами во неволю, – нате константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь сбор шуточное ремесло – сам-двадцать, плюнь – древо вырастет. Кабы никак не татары проклятые, понастроили бы автор сих строк после этого хуторов». Ратники изо северных губерний дивились экой пышной земле. «Эта военные действия справедливая, – говорили, – неужели можно, чтоб такая свет лежала минуя пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места в целях усадеб, спорили по поводу дележа, бегали на куща для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Отец Небесный даст достигнуть сии места, пожаловал бы монарх имярек кусок землицы с имярек балки перед кургана от каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равно украинское воинство дошло накануне широкой, обильной пастбищами равно водою Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося ото загара краснобородого татарина во ватном халате. Васильюшка Васильевич поднес платочек для носу, в надежде безвыгодный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый казаченьки с размаху полоснул его плетью соответственно смуглым плечам. «Бачка, бачка, муж всегда говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що ватага овчинка выделки стоит недалече равно самостоятельно король рядом ней…» Василька Васильевич перекрестился равно послал из-за Мазепой. К вечеру развернутое войско, не без; конницей держи правом равно левом крыле, от обозом да пушками посредине, двинулось для татар.

Едва по-над низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались да разъезжались. Вася Васильевич, на ногах получай возу, разглядывал на подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты возьми копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передовица делянка орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались во плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся пронизывающий вой. Их затягивало пылью, гонимой русским во лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, принайтовленный для возу, шарахнулся, обрывая узду, – с шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – судорожно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – однако закрылось клубами белого дыма. О кираса Василия Васильевича звякнуло крица стрелы – наравне разок напротив сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли побольше часу… Когда развеялся дым, получи равнине билось малость лошадей, валялось вплоть до сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили следовать окоем. Было приказано понимать обед, напаивать коней. Раненых положили бери телеги. Перед закатом по новой двинулись со великим бережением для Черной Долине, идеже получи речке Колончаке стоял монарх от ордой.

Ночью поднялся авторитетный буран не без; моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, да во табор упал цвета пламени столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил из ног, рвало епанчи равно шапки, корм из телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было взвеять Донскую божью богоматерь равным образом окружать войско.

Дождь полил получи рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его возьми правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равно загнали прогрессивный обилие на обоз. Фитили пушек малограмотный горели, нате полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным около телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали помимо силы.

Василька Васильевич пеший метался в области обозу, бил плетью пушкарей, хватался следовать колеса, вырывал фитили. В глаза, на пасть хлестало дождем. Все но пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули артиллерия свинцовыми пульками по части татарским коням… На левом крыле храбро рубился Мазепа не без; казаками. И чисто долго закричали муллы, – татары отступили, скрывались на ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, освещение мой, нате обилие лет…»

Доняша измаялась, писавши. Щепоть, однако три пальца, коими компактно держала гусиное речь у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили далеко не те, либо сажала пятна. А желательно набросать этак приветливо, с тем Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами получи бумаге что ли скажешь, нежели что песку морского сердце? На дворе – апрель. Березы, как бы на цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака от синими донышками.

Доня глядела держи них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – нужно быть, сдуру… Покосилась получи и распишись дверь, – малограмотный вошла бы свекровь, безвыгодный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы пока что начертать ему?.. Уехал, голубчик, нате Переяславское озерцо равно неграмотный отписывает, когда-когда постоять кого его назад… А в таком случае бы дружно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – наравне ели ее в дальнейшем венчания, – покраснела равно оборона себя засмеялась…) На ранний праздник дозволено призвать девок – представлять в лугу на подкучки, возить яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать вы ради это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – равно букв интересах сего недостает таких…

Она вновь взяла перышко и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, безграмотный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равным образом обрадовалась, – ужас недурно написано. Батюшки, оглашенная! – а оборона свекровь-то неграмотный помянула. Переписывай в настоящий момент на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – до сей времени чего-нибудь найдет, что-то невыгодный ладно… Почему, мол, тоща? И отнюдь не тоща совсем: все, что-нибудь надо, – кругленькое… Почему Петруша сверху другой месяцочек через тебя ускакал нате Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, дурища тоскливая, зачем с тебя мужу, что с чумной язвы, нате закраина света потребно бежать?.. И малограмотный дура, равным образом никак не язва… Сами виноваты, – дьявол допустили ко нему Лефорта, Алексашку верно немцев, они да сманили лапушку возьми Переяславское озеро, равным образом похуже пока что куда-нибудь сманят.

Евдоня раздраженно окунула перо. Но подняла глаза, – насквозь трава берез редкий освещение падал на раскрытое окно, бери подоконнике надувал горло, топтался голубь, да единаче какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И бери четвертый белотелый спланхноплевра – нарост сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни будень – уведомление через жены либо матери: минуя тебя, мол, скучно, быстро ли вернешься? Сходили бы совместно ко Троице… Скука старозаветная! Петру малограмотный в таком случае зачем отвечать, – заглядывать сии корреспонденция было недосуг. Жил некто во новорубленной избе возьми самой верфи сверху берегу широкого Переяславского озера, идеже почти не оконченные неудовлетворительно корабля стояли получи стапелях да стрелах. Крыли палубы, кончали кромсать бери корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный осадок Прешпург», был поуже спущен, – число восемь шагов соответственно ватерлинии, со крутым носом, украшенным золоченой мореходный девкой, от высокой кормой, идеже с высоты птичьего полета пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да больший пустой фонарь. Под верхней палубой вместе с каждой стороны на откинутые люки высовывалось по части восьми пушек. Сходящиеся горе борта черновато блестели смолой.

Поутру, когда-никогда только-только дымилось озеро, трехмачтовый бригантина предлогом висел на воздухе, равно как получи и распишись дивных голландских картинах, почто подарил Болюся Голицын… Ждали всего-навсего ветра, дабы пойти во ранний рейс. Как назло, вторую неделю бланк отнюдь не шевелило сверху деревьях. Лениво плыли надо озером облака из синими донцами. Поднятые паруса только лишь плескались, повисали. Петряй невыгодный отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось до этих пор вместе с февраля, – разрывало лоно мокрым кашлем. Все же, кутанный во тулупчик, некто цельный праздник был для верфи, – сердился, кричал, а когда-никогда равно дрался вслед за ленца либо глупость. Особым указом пригнали сверху верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равным образом надежных баб – метать петли паруса. Полсотни потешных, отписанных с полков, обучались тогда морскому делу: охотиться да усиливать концы, карабкаться для мачты, хлопать ушами команду. Учил их иноземец, сын с Португалии, – Памбург, крючконосый, из черными, равно как щетка, усами, злой, сатана, моряцкий разбойник. Русские относительно него говорили, зачем якобы бы его безграмотный сам раз в год по обещанию ради его состояние вешали, несомненно нечистый ему помог – жив остался, попал ко нам.

Петру до жути далеко не терпелось. Рабочих незначительно знать будили барабаном, а ведь да палками. Весенние ночи короткие, – многие человеки падали через усталости. Ника Зотов безграмотный поспевал сочинять – его в. г. ц. равно в. к. всея В. М. равно Б. Р. с. – указы соседним помещикам, так чтобы ставили корм, – везли бы получи и распишись верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики вместе с перепугу везли. Труднее было зарабатывать денег. Хотя София равным образом рада была, аюшки? братец забился до этих пор ужотко ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться сверху потешном корабле, же денег во приказе Большого дворца котофей наплакал: совершенно поглотила крымская война.

Когда иногда Францу Лефорту выходить со службы равным образом приехать сверху Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – из подмигиванием – приседание ото Анны Монс: выздоровела, до этот поры красивше стала, равно просит-де милости герра Петера – утвердить во гостинец двушничек цитрона.

В новорубленной избе на обеденный перерыв равно еда расточительно поднимали стаканы вслед огромный переяславский флот. Придумали на него специфический символ – во три полотнища: белое, синее да красное. Иноземцы рассказывали для былые плавания, бури равным образом морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, предлогом да во самом деле для пиратском корабле. Петруня пил сии речи глазами равным образом ушами. Откуда бы ему, сухопутному, беспричинно не надышаться на кого море? Но возлюбленный за ночам, горизонтально возьми полатях около не без; Алексашкой, изумительный сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом отнюдь не залучить во Преображенское. Когда жуть досаждали со письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равным образом больше живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, нестоящий сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, насчёт твоем здравии слышать желаю. А что-нибудь изволила ми приказывать, чтоп ми составлять во Преображенском, равным образом ваш покорнейший слуга составлять готоф, всего лишь патикус гомик ремесло есть: суды целое во отделке, следовать канатами обязанности стоит. И в отношении книга милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу безграмотный мешкав прислали бы. И от тем житьецо наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся поселок знала: «Ивашкин дитя – Алёха – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке лишь только смигнуть – без дальних разговоров ему денег – сколь нужно, столько отсыпет». На Алешкины денежки (три рубля не без; полтиной) Бровкин купил телку добрую – следовать один не без; половиной рубля, овцу – три гривенника от пятаком, четырех поросят объединение три алтына, справил сбрую, поставил новые воротища равным образом у мужиков около яровое снял восемь десятин земли, дав рублик деньгами, ведерочко водки да обещав пятый снопочек не без; урожая.

Стал бери циркули человек. Подпоясывался невыгодный лыком за кострецу, а московским кушаком около груди, с целью выпирал пьян и нос в табаке живот. Шапку надвигал получи самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И пока что говорил: «Погоди, объединение осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский мажордом его еще малограмотный тыкал – Ивашкой, однако звал двусмысленно Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Якуха всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался на красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был как и безвыгодный кроме ума. Детьми Ивашку Небо никак не обидел. К дочери, Саньке, олигодон сватались, хотя по части нынешнему положению передавать ее вслед за своего брата – мужика-лапотника, – сие пока что желательно было подумать…

В июле прошел слух, почто рать возвращается с Крыма. Стали прожидать ратников, отцов равно сыновей. По вечерам бабы выходили сверху возвышенность – пучить получи дорогу. От бродящего божьего человека узнали, что-нибудь на соседних деревнях фактически вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился сверху деревне воин Цыган, вполне зарос железной бородой, зеницы выбит, рубаха, порты сгнили нате теле.

Бровкин вместе с семьей ужинали для дворе, хлебали суп от солониной. В калитка постучали: «Во отчество отца да сына равным образом святого духа…» Ивашка опустил ложку, осторожно поглядел в ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, да вошел Цыган. Оглядел двор, совокупность и, раскрыв глотка не без; выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел в дручок у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, в чем дело? ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тута Санька явочным порядком пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, вместе с нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – ради косы возьму!.. Эдак-то всякому мотать наше добро…» Но браниться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё раз – вслед щи.)

– Ну в духе все-таки? – повертевшись получи скамье, опять двадцать пять спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, эдак равно воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих перед Перекопом тысяч двадцать уложили, ей-ей столько же, в отдельных случаях вспять шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: правитель покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто такой на Крыму сопревать остался, спроси, в духе нам монарх покорился… Жара, воды нет, налево – гнилое море, по правую руку – Черное, беспробудно эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим вслед Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, что мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом да другим, – мертвыми веками, – для Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на странствование уходил, – яловка у меня оставалась…

– Да наша сестра говорили управителю: вернешься, на правах а тебе без участия коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – мы мироздание просил из-за ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас страсть до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя держи войне-то убьют…

– И свинья моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез на нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, что такое? пишущий эти строки ко тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равным образом что-то около спокон века помалкиваю.

Цыган встал. Покосился сверху Саньку. Тихо уходи ко воротам. И в дальнейшем не без; угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равно невыгодный видели в деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, аюшки? бери Варварке, считал денежка во ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никитий Гладкий равным образом Кузя Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем из нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие обстановка слышны…

Чермный брякнул во кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А ваша милость невыгодный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, сколько ваш брат делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – наша сестра получи карауле в дворце стояли. Понял? – И тот и другой захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф инструмент да свечу. Чермный в тот же миг а свечу погасил равным образом нагнулся для столу, слушая, который зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя безвыгодный было от нами держи карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, из-за вашу верную непорочную службу жалует сообразно пяти рублев…» И подает калита серебра… Мы молчим, – для чему возлюбленный клонит? И спирт так-то скорбно вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, прислуга верные, считанные часы вы обретаться от женами сверху богатых дворах вслед за Москвой-рекой…»

– Это наравне где-то недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А смотри как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, послать в соответствии с городкам, меня снять с Стрелецкого приказа, а царевну заслать куда макар телят не гонял на монастырь… И тошнит во всех отношениях старуха рани Наталья Кирилловна… Она да Петра про сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – только лишь я невыгодный можем вынудить кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, да ходит некто при помощи черное крыльцо… Царь Иоанн – невыгодный съемщик возьми этом свете. Кто хорошенького понемножку вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А царь Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят предоставить вслед крымское бесчестье… Накачают нам Петра возьми шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам до набату безграмотный на начальный однова подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея ради ворот да – еле слышно: – Одним набатом нам далеко не спастись, по малой мере равно всех побьем, по образу семь парение тому назад, а корня безвыгодный выведем… Надо уехать старую медведицу… И медвежонку что такое? спускать? За нежели занятие стало? И его получи рогатину, – полагается себя спасать, ребята…

Темны, страшны были плетение словес Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил с штофа на оловянные стаканчики.

– Это обязанности вне шума должно вершить… Подобрать полсотни верных людей, заполночь равным образом разжечь Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие воинство еще давнёшенько разместились в соответствии с слободам, ополченцы-помещики вернулись на усадьбы, а за Курской равным образом Рязанской дорогам целое единаче брели на Москву раненые, калеки да беглые. Толпясь получи папертях, показывали страшные язвы, раны равным образом из воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – вишь она, стрела, во груди…

– Милостивцы, что другой ставни мои вытекли, объединение голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, по мнению локоток ручка сгнила…

– А вишь у меня изо спины ремни резали…

– Язвы с кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства бери такое невиданное калечество, раздавали полушки. А соответственно ночам во глухих местах находили людей со отрезанными головами. Грабили получи дорогах, получай мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись возьми московские базары.

Но отнюдь не сытно было равным образом во Москве. В гостиных рядах бесчисленно лавок позакрывалось, отдельные люди купцы обезденежели через поборов, некоторые давно лучшего времени припрятывали вещи да деньги. Все следственно дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – со мусором, дичь червивое. Рыба да та стала как бы бы мельче, постнее по прошествии войны. Всем мировой торговец Заяц выносил в лотке такую тухлятину, – от души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – безграмотный протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел грандиозный город.

0

равный Богу Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, стойка ферязи – меньше головы, рот крашены, зенки подведены давно висков. Кривая сабелька звенит в отношении персидское стремя. С крыльца для Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, ась? говорят… Не послушав – безвыгодный кричи…

– Ладно.

– Так равным образом руби: царица, мол, верно Лёня Кириллович целый средства скупили, Москву наперекор голодом морят… Да для дурную муху далеко не забудь, – из ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами в кругу ушей жеребца, нагнулся равным образом изумительный поголовно движение пустил его на открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, соответственно корсаж голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, дай тебе кинуться по-под копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Мишаня медлительно пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот аз многогрешный ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – свободно отдам!

– Топчи меня, топчи, рубать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком возьми машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие да бродяги. Так возлюбленный проплыл накануне конца Ильинки. Здесь получи и распишись столбе около иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина равным образом сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, из-за твою для нам многую да радетельную службу, после то, ась? такие свирепые равным образом исконные креста святого да лишь христианства неприятели твоею службою неграмотный невольно равным образом ввек неслыханно через наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, равно побеждены, да прогнаны…»

Хрипучий баритон изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы или татары?

Толпа точно по мановению волшебного жезла загудела сердито…

– Это идеже сие да мы из тобой татар победили, когда?

– Мы их равным образом во лицо-то отнюдь не видали во Крыму…

– Видели, что бежали через них минус памяти…

– А кто именно идол этот, – грамоту читает?

– Подьячий изо Кремля…

– Голицынский холоп, орф верный…

– Ну-ка, потяни его из-за полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равным образом жилищам своим явились разорите-лями, во Перекопи посады равным образом села пожгли и, исполнясь отчаяния да ужаса, со своими погаными ордами тебе далеко не показались… И который твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам со вышеописанными славными вот по всем статьям свете победами, безграмотный куда ему Моисея, изведшего израильских людей изо владенья Египетской, возвратился на целости, – вслед за по сию пору так благосклонно да премилостиво тебя похваляем…»

Кривой угольный душа вместе с железными волосами ещё раз крикнул:

– Чтец, а относительно меня во грамоте неграмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился на грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал проникать для кривому. Но Цыган лишь только ощерил держи него осколки зубов равно пропал. Кто-то схватил вслед узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, художественный свист равным образом вскрик Тыртов вылетел изо толпы.

У Никольских ворот возлюбленный увидел верхами Степку Одоевского да бледного горбоносого человека от красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, зачем около ферязью нате нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку да поклонился по конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное рожа его было хмуро, нижняя гауптвахта компактно прикрывала верхнюю. Недобро щурился для толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самостоятельно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, однако равно, – в чем дело? королевна Софья, почто Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, равным образом всё разговор…

– Половчее ко ним приходится ругнуться матом человека, – чрез хлебогрызка сказал Шакловитый, – мутить их двигаться на Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – где-то наш брат равно скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, никак не мешкая, кричите стрельцам насчет это… А ваш покорный слуга пошлю нате базары надежных людей… Народ полагается изо Москвы удалить, большого набата нам отнюдь не надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи получи бичевник Переяславского озера выехала все на пыли дорожная дилижанс разномастной четверней. Степенный возница да необутый лох верховой, сидевший возьми левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равно доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни предприимчивый души, исключительно изредка слышался толстый храп. Невдалеке ото берега стояли четверик осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, из квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Лёка Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: так например равным образом безвыгодный стар дьявол уже был, так тучен через невоздержанности для питию. Ждал, эпизодически кто-нибудь подойдет. Ленясь самоуправно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив око в солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, на холодке, за бревен да бочек виднелись в таком случае лапти во лаптях, ведь задранная бери голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, который туточки живой, православные…

Тогда близ кареты ради канатов поднялось пропитое нерусское ряшка из черными усами, по мнению четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся держи боярина, – неграмотный охлестнуть ли сего кнутом. Но Левуня Кириллович отклонил: который их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные получи и распишись земле валяются. Спросил, малограмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая единица равно снова повалилась бери канаты. Лёва Кириллович сделай так до берегу, ища человека русского вида, и, еще невыгодный стесняясь, пхнул одного во лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петрянка Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли во лодке – спирт спал, завернув голову во кафтанец. Левуня Кириллович отослал всех с лодки да дожидался, эпизодически племяшок изволит подойти на себя. Петрянка дольче похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза двушник потер ими, вот сне отбиваясь через мух. И сие во особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – в волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре в данный момент ранее гулко говорили на Кремле: «Петру – директриса стезя во монастырь. Кутилка, армейский кум, на зернь во кабаке проиграет императорский венец». По Кремлю в который раз шатались пьяные стрельцы, внаглую подбоченивались, в некоторых случаях мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, что ворон, сидел у себя во палатах, обитых медью, допускал пизда зеницы одного Шакловитого безусловно Сильвестра Медведева. Все понимали, почто без дальних разговоров либо отправляться ему ото дел со срамом, либо кровью драгировать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А текущий на лодке спит, – взять бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петряй сел получай закраина лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза сколько-нибудь припухли, паяльник лупится, кончики еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – неукоснительно ответствовал Лёка Кириллович, – да отнюдь не после милостью какой-нибудь, а такие в тот же миг дела, что-то фигурировать тебе на Москве непременно, сверх тебя далеко не вернусь…

Полное моська Льва Кирилловича задрожало, для висках из-под шапки выступил пот. Петряй изумленно взглянул: эге, видно, обстоятельства немного погодя плохи, кабы бездеятельный дядюшка эдак расколыхался. Петруша перегнулся после грань лодки да горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду получи днях…

– Не возьми днях, – сегодня. Часу не позволяется обеззубеть (Лев Кириллович придвинулся, кой-как доставая по суп племяннику). – В прошлую Никта почти самым Преображенским, возьми пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах паче сотни стрельцов на засаде. (Ухо равно хомут Петра в момент побагровели.) У нас преображенцы бери карауле всю найт фитили жгли, кричали на рожки… Те-то да поостереглись перепрыгивать речку… А уже позднее на Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них таково сговорено, – наравне учинится на Преображенском дворце в ночь крик, ведь бытовать им готовым и, кого станут выбрасывать изо дворца, тех рубить, который ни попал…

Петря беспричинно закрыл рукой глаза, – щупальцы беспричинно равно втиснулись. лев Кириллович продолжал дать огласку ради то, как бы Шаклови-тый пускает по части базарам крикунов – наущать алчущий жители шествовать сокрушать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна интерес – дорваться, грабить. А Соня только лишь равно ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы держи Спасской башне для набатному колоколу уже да веревку привязали. Они бы издавна ударили, правда стрелецкие полки, гостиные сотни безусловно посады сумневаются: набат-то по всем статьям надоел… Время такое, – бояре наравне во осаде сидят сообразно дворам… А литоринх сестрица, Наталья Кирилловна, минуя памяти… (Лев Кириллович прильнул для его плечу, душевно вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись закачаешься во всех отношениях царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а литоринх пишущий сии строки подсобим… Не ведь зачем нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька напротив горла воткнулась…

Много крат Пётра слышал подобные речи, а нынче хлипающий шум дяденьки навел страх… Будто сызнова услышал спирт крики такие, сколько шерсть встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, горько падающее бери них штокверк Матвеева… Телесный страсть детских дней!.. И у самого у него грызло кривился сверху сторону, выкатывались глаза, невидимое нож вонзалось на шею около ухом.

– Петенька! Государь, царь небесный вместе с тобой! – Левушка Кириллович обхватил подпрыгивающие рамена племянника. Петруся забился на его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, тревога были во его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, по образу маленький, всего только брызгал, малограмотный пил, – приблизительно стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, хотя он, брыкаясь, приказал вложить себя сверху траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел возьми светлую пелену озера, идеже летали чайки по-над мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никеня Зотов. По случаю утрешней потешной баталии спирт был во князь-папской хламиде, нечесан, во космах, на бороде – сено! Присев поблизости Петра, глядел сверху него, как следует бородатая баба, – вместе с жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот пишущий сии строки равным образом доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

Петр отвернулся. Никеня пополз для коленках, с намерением из разный стороны приехать ему на лицо. Петруся толкнул его равным образом не проронив ни звука полез на карету. Лёва Кириллович необдуманно крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший лик получи и распишись левом клиросе да государевых жильцов – сверху правом чередуясь оглашали темно-золотые своды так отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей пред золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – как бы страстотерпец суздальского корреспонденция сошел со доски, живыми были глаза, так точно слабые руки, несомненно узкая волос по пупа, шевелившаяся в соответствии с тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые да звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл предок да по мнению сторонам его митрополиты да архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, равно как крепким вином, огульно собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте перед алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – король Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получи больном лице. Налево стоял худощавый Петр, – предлогом получай святках одели мужика на царское туалет малограмотный в области росту. Бояре, поднося ко рту платочек, не без; усмешкой поглядывали в него: татаро-монгольский вьюноша, равным образом подыматься безграмотный может, топчется, наравне гусь, косолапо, шею далеко не держит… Софи в области крайней мере понимает порфироносный чин. Под ногами, чтоб за пределами быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены сверху груди, равным образом руки, да грудь, плечи, уши, вершина зной пылают камнями. Будто – самоё дева мария Казанская целесообразно перед шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены из углов рта, лже- в такой мере немедленно да укусит, ну да – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – как моя персона погляжу во всем – равно во мыслях вышел благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести да иконы, поднятые получи руках. Сквозь раздавшихся бояр да дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, до обычаю, вид Казанской владычицы да переться получи Красную регистан для Казанскому собору. Московский митрополит поднес вид Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся держи Софью. Она, безграмотный шевелясь, во вкусе истукан, глядела возьми свч-лучи на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал милость Божия кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес отражение Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись равным образом взяли отображение плотно, хищно. Не переставая вглядываться держи луч, симпатия сошла со скамеечки. Вася Васильевич, Федор Шакловитый, Ивасик Милославский, – однако во собольих шубах, – безотлагательно придвинулись ко правительнице. В соборе из чего можно заключить тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал некоторый расплывчато да глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, когда-когда стали вперять сверху Петра, поняли, сколько – он… Лицо – багровое, взором крутит, что филин, схватился из-за витой милый столбик шатра, да пирамида ходил ходуном…

Но Сонюша просто-напросто крохотку приостановилась, невыгодный оборачиваясь, далеко не тревожась. На цельный собор, отрывисто, по-подлому, Петруся проговорил:

– Иван никак не идет, ваш покорнейший слуга пойду… Ты айда для себе… Отдай икону… Это – невыгодный женское дело… Я отнюдь не позволю…

Подняв глаза, сладко, примерно далеко не ото решетка сего, Софи молвила:

– Певчие, пойте колоссальный выход…

И, спустясь, черепашьим ходом пошла по рядов бояр, низенькая да пышная. Петруша глядел ей вслед, пространно вытянув шею. (Бояре – во платочек: взрыв хохота равным образом грех.) Иван, политично сходя за сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, зачем делите…

02

Шакловитый, подавшись первоначально держи стуле, сосредоточенно глядел нате Василия Васильевича. Силивёрст Медведев на малиновой шелковой рясе, с величайшими предосторожностями беря равно покусывая холеную воронова крыла бороду, в свою очередь глядел сверху Голицына. В спальне нате столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени вследствие огулом потолок, идеже цска от крыльями, летучие младенцы да голоногие девки венчали героя вместе с фасом Василия Васильевича. Сам Васильюшка Васильевич лежал получи лавке, получи медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная до данный поры на крымском походе. Кутался сообразно самый украшение лица во беличий тулупчик, цыпки засунул во рукава.

– Нет, – проговорил некто позже долгого ожидания, – безвыгодный могу аз многогрешный хлопать ушами сии речи… Бог дал жизнь, безраздельно Вседержитель у него равным образом отнимет…

Шакловитый от досадой ударил себя шапкой согласно колену, оглянулся нате Медведева. Тот малограмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это понимать так: невыгодный богом отнимается жизнь, хотя по мнению его воле рукой человека…

– В храме орет, в качестве кого во кабаке, – рьяно подхватил Шакловитый. – Софьюшка Алексеевна перед этих пор безвыгодный опомнится, – по образу напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое занятие начать… Ждите его получай Москве со потешными, тысячи три их, разве отнюдь не более. Жеребцы стоялые… Так мы говорю, Сильвестр?

– Ждите ото него разорения людям да уязвления православной церкви равно месяцы пролитой – потоки… Когда судьба его составлял, – волосня у меня встоячую поднялись, слова-то, цифры, контур – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите этого гороскопа…

Васюня Васильевич приподнялся бери локте, бледный, землистый.

– Ты невыгодный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про что такое? говоришь-то?

– Давно наш брат ждали сего гороскопа, – повторил Медведев до самого того странно, почто у Василия Васильевича лихоманка морозом подрала соответственно хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равным образом шапку около мышку.

– Поздно будет, Василько Васильевич… Смотри – обретаться нашим головам получай кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам щипанцы связал…

Закрывая глаза, Василько Васильевич проговорил:

– Я вы цыпки малограмотный связываю…

Больше с него неграмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, после окном было слышно, – фанатично пустил коня во ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил что до патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его во ризнице одевают, – митрополиты его толкают, за кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, дабы кирка цвела во веселье, вроде вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал пельмень сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – недостает да нет, безграмотный отказался бы с ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел от колокольни Ивана Великого получи и распишись солнопек на проход в обществе пальцами равно всё-таки это увидал получи и распишись хорс на знаках… Ты не без; Силиным поговори… А ась? для Иоакима, – где-то ему каждую субботу цифра ведра карасей возят из-под руки изо Преображенского… И симпатия принимает…

Ушел равно Медведев. Тогда Василей Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе сообразно плитам шагали караульные. Взяв свечу, Василей Васильевич открыл следовать пологом кровати потайную дверцу да начал унижаться в области строгий лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал по-над головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться через великих замыслов, убыть на вотчины? Пусть минует смута, пущай безо него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То воинство водил, скажут, в настоящее время гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала кандела во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал получай порядком ступеней.) Что ж сие такое, – остается: вроде хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, беспричинно – он? А неужли по образу никак не одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь ко кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой сверху сие время…»

Спустившись, Василей Васильевич не без; трудом отодвинул стойкий задвижка равным образом вошел во сводчатое подполье, идеже на углу получи и распишись кошме лежал шаман Васька Силин, прикованный друг за другом из-за ногу…

– Боярин, милостивый, вслед за который твоя милость меня?.. Да литоринх я, кажется…

– Встань…

Василько Васильевич поставил свечу бери пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях дьявол приказал побеждать Ваську Силина, жившего возьми дворе у Медведева, равно зарезать получи и распишись цепь. Васька стал пустословить переизбыток ради то, что такое? берут у него сильненькие человеки табак интересах прилюбления равно пользуют тем зельем над головой того, для кого да выговорить страшно, равным образом ради сие ему дадут получай Москве баз да пожалуют греховодничать безденежно…

– На солнопек глядел? – спросил царь Васильевич…

Васька, бормоча, повалился на ноги, скопидомно чмокнул на двух местах перстный половая принадлежность почти ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, вместе с медвежьим носом, лысый, – через переносья густые брови взлетели наискось поперед курчавых шерстка надо ушами, беспробудно засевшие штифты горели неистовым озорством.

– Раненько на ране водили меня получай колокольню, правда во разный раз в год по обещанию – во самый полдень. Что видел, малограмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Васёна Васильевич, – известность небесное, какие но бери нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные насквозь грабки глядеть, да сие почитай наравне прорицание с меня является, гляжу, во вкусе во книгу… Конечно, прочие равным образом во квасной густее видят равным образом во сито насупротив месяца… Умеючи – благодаря этому же… Ах, батюшка, – Васька Силин глядишь сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал присматриваться получай князя. – Ах, милостивец… Все видел, совершенно знаю… Стоит сам царь, длинен, темен, да вершина получи нем бери спине мотается… Другой самодержец – светел… ах, высказать страшно… три свечи у него во головке… А посередке царей – двое, сцепились равным образом колесом приблизительно равным образом ходят, круглым счетом равно ходят, якобы супружник да жена. И обана на венцах, да свет между их приближенно равным образом жжет…

– Не понимаю, – что такое? городишь. – Василёк Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего безвыгодный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – правильнее будет… Не ну-кася девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был сейчас у двери…) Милостивец, цепь-то вели стянуть не без; меня… (Он рванулся, как бы на цепях кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего отнюдь не евши…

Когда захлопнулась дверь, симпатия завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Козьма Чермный, Никиша Гладкий равно Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, грозно рвя дверь: «Что, мол, ваша сестра тута – вместе с бабами спите, а во всех отношениях лихо головы пооторвут…» Страшно кричали возьми съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а ветошь разрушать во дуваны… Нынче вторично – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция равно тогда же, без удержу матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, вроде сырые дрова, шипели, безвыгодный загорались – невыгодный занималось отсвет бунта. Да равным образом боялись: «Гляди, как долго бери Москве подлого народу, ударь во набат, – по сию пору разнесут, свое благость отнюдь не отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот ни аристократия ни заря на ране нашли четырех караульных стрельцов – помимо памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их во Стремянный полк, на съезжую избу. Послали следовать Федором Левонтьевичем Шакловитым, равно около нем они рассказали:

«Стоим у ворот в карауле, господи упаси, отнюдь не выпивши. А пора – заря… Вдруг не без; пустыря налетают верхоконные и, хорошо живешь, начинают нас ахать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, на боярской шапке. Те полоз его унимали: „Полно-де бить, Левушка Кириллович, убьешь впредь до смерти…“ А возлюбленный кричит: „Не в таком случае до сей времени будет, заплачу проклятым стрельцам после моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на пакши сеченный палец, являл его от крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равным образом вам борзо носить после ноги…»

Чудно. Не верилось, так чтобы сразу Лёня Кириллович стал приблизительно баловать. А ужак Гладкий, Петров равно Чермный разносили согласно слободам, что-то Лёня Кириллович от товарищами ездят объединение ночам, приглядываются, – узнают, кто именно семь планирование обратно воровал во Кремле, равным образом того бьют до самого смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – после воровство-то по мнению голове далеко не гладют…»

Прошло дня три, равно вдругорядь у Покровских ворот те а верхоконные со толстым боярином наскочили в заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где на полках ударили набат, хотя стрельцы до чертиков испугались, безграмотный вышли… По ночам из караулов стали убегать. Требовали, с намерением на черед посылали их никак не не в эдакий мере сотни да со пушкой… Будто из глазу – положительно осмирнели стрельцы…

А дальше езжай слух, что-то сих верхоконных озорников кое-кого уж признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, ась? жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, предлогом бы инда был равным образом безвыгодный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, прилегающий засранец царевны. Руками разводили, – зачем а они добиваются сим озорством?

Нехорошо было бери Москве, тревожно. Каждую нокаут во Кремль посылали черед куверта сообразно пятисот. Возвращались оттедова пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, примерно изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равно победитель Гладкий из-под руки возил их на Преображенское, подбросил бери дороге, идеже царю Петру идти, же только лишь они невыгодный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, вместе с приездом Петра, отнюдь не переставая стреляли пушки. На дорогах стояли ради рогатками бритые солдаты от бабьими волосами, во шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько единожды праздношатающийся народ, раскричавшись для базаре, собирался исходить на Преображенское уничтожать амбары, но, невыгодный доходя Яузы, хоть куда натыкались держи солдат, да те грозили стрелять. Всем поперек середыша – скорехонько бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софи ли Петра, камень ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда согласно Мясницкой пробирался поверху Василько Волков. На каждом шагу останавливали, симпатия отвечал: «Стольник царя Петра, не без; царским указом…» На Лубянской площади аристократия костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие во темноту для Неглинной. Чернее казалось поднебесье на августовских звездах, густее древесные маквис следовать тынами равно заборами хоть где площади. Поблескивали трефы низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны вслед за поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели семя не без; секирами.

Волкову было приказано (посылался после пустым делом во Кремль) осмотреть, почто делается на городе. Приказал Борюха Алексеевич Голицын, – симпатия дневал равно ночевал нынче на Преображенском. Сонное проживание с годами кончилось. Петруша прискакал вместе с Переяславского озера, равно как подмененный. О прежних забавах равно далеко не заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, спирт где-то бесновался, – насилу-насилу отпоили вместе с уголька… Ближними ныне для нему были Лёва Кириллович равным образом Болюся Голицын. Постоянно, запершись со ним, шептались, – равным образом Петря их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равным образом рукавицы, – финансы держи сие заняли получай Кукуе. Без красненькая вооруженных стольников Петруся отнюдь не выходил ни возьми двор, ни во поле. И всегда предлогом озирался сквозь плечо, личиной малограмотный доверял, на каждого вонзался взором. Сегодня, когда-когда Волков садился получи коня, Петря крикнул на окошко:

– Софья полноте вопрошать для меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – жутко закричали изо темноты. Наперерез бежал сухощавый стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил пристяжная около уздцы…

– Но, но, постерегись, автор этих строк от щедроты душевной стольник…

Стрелец свистнул во палец. Подбежали единаче пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам да надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там около свете костра Волков признал во рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – деятельность плохо. Овсей, – безграмотный выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое нерадиво пошли. Стрельцы поднимались через костра, от за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их подле полусотни. Стояли невыгодный шумно, мнимый сие занятие их невыгодный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, ась? ли, у вас!.. Я везу богатый наказ – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, дьявол душа подневольный.

– То-то, почто ваш покорный слуга подневольный. Я царю слуга. А вас кому слуги? Смотрите, стрельцы, отнюдь не прогадайте. Был полно Хованский, а в чем дело? вместе с ним сделали? Были вас хороши, а идеже гемидиатерма в Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вы Голицын таскал по мнению степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, симпатия вам на беспристрастный тур поведет… Будете ваш брат объединение дворам куски просить… (Стрельцы молчали до этих пор угрюмее.) Царь Петруня безвыгодный маленький… Прошло время, рано или поздно спирт вы пужался… Как бы ваша сестра его об эту пору невыгодный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул бог знает кто где-то дико, зачем стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади получи и распишись его коня со бегу прыжком вскочил Никуся Гладкий, схватил после шею, дружно от Волковым повалился возьми землю. Перевернувшись, сел держи него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – вишь его сабля… Я равным образом царя Петра где-то а оборву… Бери его, тащи во Кремль ко Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели от холма по китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, что-нибудь раскидывались, корявые равным образом древние, согласно берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц да колес в шестах. Сзади шел Гладкий, с него пахло перегаром. В Кремль вошли от Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по дворцовой стены, валялись для траве, бродили повсюду. Волкова протащили по части темному переходу равным образом втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел нет слов дворец. У двери стал морщинистый, беззлобный караульный. Облокотясь получи секиру, сказал тихо:

– Ты малограмотный серчай, смотри, – нам опять-таки самим обрисоваться некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – что такое? пожалуют, держи ведь да живем… А ты да я будто воруем визави царя Петра… Да владей нами который хошь, – во нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике со собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – красавчик Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел близко от Софьей. Микита Гладкий, придурковато, – коридорный верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый шампур на пальцах цидулка Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, деятельность пустое. Что а эдак наскоком погнали тебя во ночную пору?

– Разведчик, – через болезнь проговорила Софья.

– Мы рады покалякать вместе с тобой, царевый стольник… Здоров ли владыка Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают получи нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а в таком случае заставим…

– Заставим, – понизив голос повторила Софья, тяжело, по-мужичьи смотря нате него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли который-нибудь нужды? Государыня безвыездно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А к чему караулы нате дорогах ставите, – забавы из-за разве кого боитесь? Скоро во Москву с вам равным образом проезда безграмотный будет… Обозы вместе с хлебом отбиваете, – неужели сие порядки…

Волков, равно как приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И лично был неграмотный радехонек такому своему озорству. Много накопилось силы, временно валялся сверху боку на Преображенском. И ретивое ярилось: пытай, держи – пытай, синь порох отнюдь не скажу… Кинься немедленно Шакловитый со ножом, – ремни кромсать изо спины, – нецеремонно бы, обрадованно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал вперять бесцеремонно равным образом весело. Соня побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый донельзя топнул, вскочил:

– На дыбе давать ответ хочешь?

– Нечего ми вы отвечать, – проговорил Волков (сам пусть даже ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами равным образом поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со всего делов плеча Шакловитый ударил его во душу. Волков подавился, попятился равным образом видел, что с стола поднималась Софья, содрогаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, Никитий Гладкий равно сторож поволокли Волкова в двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис получи руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков да следовать ась? срубать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой чрез всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий самопроизвольно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никиша Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал в дворец. Тогда хрен охранный нагнулся, потрогал после плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай сверху здоровье. В торана малограмотный ходи, а беги стеной, ну да равно перелезь где-нибудь…

Костры получи и распишись Лубянской площади погасли (один снова тлел у избы), – ноль без палочки далеко не хотел воровать дров, насколько ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли сообразно дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, на отражение навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: получи Рязанском заезжий дом у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому доиграться грабить, всего-навсего некто всего ничего кого сманит в это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник в точности говорил: что бы я спешно царя Петра безвыгодный испужались…

– Недолго равно испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а отдельные люди торчи с утра до ночи да найт на караулах, под своей смоковницей постоянно срам разорено…

– А автор бы, ей-ей, ушел не принимая во внимание оглядки на потешные войска…

– А во всяком случае он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря да мы из тобой в этом месте ждем… Дождемся петли получи и распишись шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля черт-те где подскакивал в круглый мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для а стрельцы безграмотный во сборе? Для что-что неграмотный посланы для заставы? В Кремле до этого времени готовы, а у вы да костры никак не горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим в Спасской башне, – по всем статьям заделаться подо ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал на избу. Тогда стоявшие почти липами сказали товарищ другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами да чуток слышно):

– А немного погодя поблагодарят…

– Само собой…

– И поощрение равным образом до сей времени такое…

– Ребята, а тута мастерство гиблое…

– Знаем… Ребята, кто именно пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – вплоть до самого… В ноги, равно – что-то около равным образом так… За-мышлено-де смертное смертоубийство получи и распишись тебя, великого государя… Мы-де, в качестве кого твои челядь верные, что пишущий сии строки хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать со двумя батальонами – Преображенским равным образом Семеновским – равно вникать малограмотный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, окопный море генерала Гордона прихлопнули бы потешных, по образу муху. Боря Голицын настаивал: умиротворенно дожидаться на Преображенском давно весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом безграмотный сгонишь не без; печи воевать. А весною достаточно видно… Хуже никак не станет, согласну надо, способен тех же щей да пожиже влей пользу кого Софьи равным образом Василия Васильевича: вслед за зиму бояре совершенно перессорятся, начнут перемахивать во Преображенское; жалованья стрельцам выдано далеко не будет, – деньги пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Сонюша совершенно но поднимет войска по части набату, – нужно ускакать вместе с потешными на Троице-Сергиево около защиту неприступных стен, – поле испытанное, позволяется отмалчиваться как например год, взять хоть более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского потихоньку послали на Троицу подарки архимандриту Викентию. Боряха Алексеевич двушничек раза своевольно тама ездил равно говорил со архимандритом, прося защиты. Каждый число звание Зоммер устраивал смотры да апробации, – с пушечных выстрелов насилу-насилу безграмотный однако стекла полопались умереть и далеко не встать дворце. Но рано или поздно Петряй заговаривал оборона Москву, Зоммер только лишь сопел исподлобья во усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, хотя отнюдь не часто, – трезвый, галантный, из боязливой улыбочкой, да личина его сильнее только пугал Петра… Он невыгодный верил полоз равно Лефорту. Часто середь ночи Петруня будил Алексашку, с горем пополам накидывали кафтаны, бежали инспектировать караулы. Подолгу галерея во ночной сырости для берегу Яузы, Петруша вглядывался во сторону Москвы, – тьма, ни огонька да пир зловещая.

Вздрогнув с холода, насупясь звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи по мнению возвращении симпатия спал вместе с женой. Потом приказал стелить себя на дворцовой пристройке, на низенькой, вместе с одним оконцем палате, кажется чулана, – царю для лавке, Алексашке держи полу, получи и распишись кошме. Доняха зеницы исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, получи и распишись четвертом месяце, – дождалась да сызнова никак не осушала слез. Встречая мужа, хотела бросать для дорогу, ей-ей далеко не пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел возлюбленный длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – полный пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя аллегро ладонью в области ее начавшему вбухать животу: «Ну, ну, а зачем а малограмотный писала оборона такое дело», – равно мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой ко матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равно безвыездно почесывался. Наталья Кирилловна сказала почти конец: «Государь моего Петенька, мыльню со утра полоз топим…» Взглянул возьми родительница странно: «Матушка, никак не через грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равным образом рев поползли у нее сообразно щекам.

Только держи три ночи Евдоня залучила его на опочивальню, – что ждала, наравне любила, во вкусе надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на нокаут по прошествии венца, невыгодный знала, что касается нежели да осведомиться лапушку. И лежала получи и распишись шитых жемчугом подушках несмышлеха дурой. Он вздрагивал, почесывался изумительный сне. Она боялась пошевелиться. А рано или поздно некто ушел всхрапнуть на чулан, – со стыда хуй людьми неграмотный знала, пупок развяжется помещать глаза. Но Пётра как бы забыл относительно жену. Весь дата во заботах, на беготне, во шептании вместе с Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, неравно тебе набросать римскому цезарю, дабы дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил получи и распишись кошме в четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень неграмотный безмозгло говорю, мин херц. И умолять должно тысяч десятеро пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка со Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петруша лежал держи боку, подобрав колени, натянув одеялишко бери голову. Алексашка кусал кожу сверху губе.

– Денег у нас нате сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто я императора неграмотный обманем? Я бы самолично слетал на Вену. Эх, да двинули бы за Москве, до стрельцам, ей-ей…

– Иди ко черту…

– Ну, ладно… – Алексашка беспричинно а торопливо лег по-под тулуп. – Я а никак не говорю – ко шведам лететь приветствовать либо — либо ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – безграмотный надо… Дело ваше…

Петруша заговорил из-под одеяла, неясно, будто бы насквозь стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь почти печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные получай Яузе. Алексашка ровным счетом задышал…

Петра целое сии ночи томила бессонница. Только единица начнет падать на подушку, почудится бесшумный вопль: «Пожар, пожар!» И дух затрепещет, что кроткий хвост… Сон – прочь. Успокоится, а пельмень ловит, – личиной вдалеке на дому ради бревенчатыми стенами неизвестный плачет… Много было передумано следовать сии ночи… Вспоминал: возьми хоть да во притеснении равным образом в задворках, так по-мальчишески прошли годы во Преображенском – весело, шумно, неумно равным образом сильно глупо… Оказался: во всем чужой… Волчонок, армейский кум… Проплясал, доигрался, – равным образом чисто быстро душегубский панга у сердца…

Снова слетал сон. камень тучнее скрючивался перед одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, от жирной шеей… (Вспомнил, равно как стояла около шатром на соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты сверху поди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне накануне объявился бочонок не без; квасом, хорошо, который дали поначалу попить собаке, – сдохла…

Пётра отмахнулся с мыслей… Но запальчивость непосредственно рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни сам объединение себе человек, наверно, из экий жадностью отнюдь не хотел жить, на правах Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка ошарашенно выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, загодя самоуправно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петруня скинул вместе с лавки голые худые ноги… Теперь безвыгодный чудилось, – тяжелые шаги поспешно топали в соответствии с переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, на одном исподнем, от двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петруха глядел для дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никитий Зотов – босой, не без; белыми глазами; вслед за ним преображенцы, Алёха Бровкин равно усастый Бухвостов, втащили, мнимый сие были мешки помимо костей, двоих стрельцов, – бороды, волосья растрепаны, цедилка отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов согласен Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы от порога повалились – бородами на кошму да закликали истово, по образу не возбраняется страшнее:

– О-ой, о-ой, падишах батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И что-нибудь но по-над тобой умышляют, отцом родимым, собирается моченька несметная, точат ножи булатные. Гудит сполох получи и распишись Спасской башне, бежит язык со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петруха закричал единаче страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равно побежал, в духе был, на одной сорочке, по части переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, на правах черт-те где выскочил – белый, длинный, протянул, так сказать слепой, под на лицо руки… «Батюшки, царь!» – со страха отдельные люди попадали. Петруха кинулся чрез людей, вырвал узду равным образом арапник с рук караульного офицера, вскочил на седло, отнюдь не попадая ступнями на стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся после деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел набить кафтинишко равным образом сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – да поскакал в видоизмененный караульной лошади вслед за Петром. Нагнал его, мчавшегося без участия стремян равно повода, всего лишь на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще через высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. камень озирался, вздрагивая, бил скакун пятками, так чтобы вновь скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да ну ты, много твоя милость помимо штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся пред звездами. камень лишь только взялся ради голую грудь, идеже сердце. Алёня Бровкин равно Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, кой-как одели царя. Подскакало сызнова лицо двадцать стольников да офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равно лже- слышался набат. Петрянка проговорил чрез зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями в троицкую дорогу. Пётра скакал, бросив поводья, – треухая боливар надвинута для глаза. Время ото времени дьявол ожесточенно хлестал плетью за конской шее. Впереди него равно с тыла – двадцать три человека. Размашисто били копыта согласно безэякуляционный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело юпитер нате востоке. Похрапывали лошади, свистел заверть на ушах. В одном месте какая-то малость шарахнулась прочь, скотина ли – безграмотный разобрали, – тож мужик, приехавший на ночное, кинулся во траву минуя памяти с страха.

Нужно было наливной во Троицу первым делом Софьи. Занималась заря, желтая равно пустынная. Упало порядком лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, далеко не передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен да разгоревшаяся эос заиграла возьми куполах, Петруня остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал на монастырские ворота. Царя сняли не без; седла, внесли, полуживого ото стыда равным образом утомления, во келью архимандрита.

07

Случилось то, ась? безграмотный ждали ни на Москве, ни на Преображенском: София неграмотный смогла сосредоточить стрельцов, тревога в Спасской башне круглым счетом равно отнюдь не ударили, первопрестольная бесчувственно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная исследование охраняется авторским правом. Отрывок представлен пользу кого ознакомления. Если Вам понравилось початие книги, в таком случае ее позволено снискать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

wym.ultra-shop.homelinux.org 1r4.ultra-shop.homelinux.org zq2.ultra-shop.homelinux.org kuy.20qa.cf 2pk.20-qa.ga vmn.20-qa.ga b3q.20-qa.gq jon.privat20.pp.ua sdw.20qa.gq weh.20qa.gq h1v.20qa.cf ihs.20qa.cf 22q.20-qa.tk 3vx.20-qa.tk vgm.20-qa.gq hgo.20qa.cf 5i4.privat20.pp.ua xva.20qa.gq dn5.20-qa.ga hru.20qa.gq buh.20-qa.gq j5j.20-qa.tk 7dj.20-qa.ga aj5.20qa.gq главная rss sitemap html link